Похитители рождества - Валерий Владимирович Введенский

дом зашел. А мы мимо него до перекрестка Подольской с Малым Царскосельским проехали. Там ваш чиновник вылез и велел ждать его на Загородном.

– Дом указать сможешь?

Извозчик кивнул.

– Поехали…

– Никуда вы не поехали! – возмутилась Ангелина. – Дом не человек, за ночь не сбежит. Дай извозчику ещё рубль, он тебя завтра с самого утра будет на Большой Морской караулить.

– Геля, ты не понимаешь, там опасные преступники.

– Как раз всё отлично понимаю. И вот что скажу – в одиночку ты на них не пойдешь.

– У меня револьвер.

– У Новоселова тоже был револьвер… Помог он ему? Нет, Иван! Возьмешь завтра людей, окружишь дом и спокойно всех задержишь.

– Здесь в двух шагах Казанская часть, – не сдавался Крутилин, хотя умом понимал – Ангелина права. На улице хоть глаз выколи, если преступники скроются в темноте, он себе этого не простит.

– А что я скажу Тарусовым и Прыжовым?

– Они тоже придут в театр?

– Весь Петербург придет. Такое событие! Великая Лавровская покидает сцену. Сегодня последний шанс её услышать. Поэтому мы с Тарусовыми и Прыжовыми абонировали ложу в бельэтаже.

Но Крутилину было ни до Лавровской. Мыслями он был на Подольской.

– Гляди-ка, Нюша, будущие конкуренты, – толкнул супругу доктор Прыжов.

Крутилин обернулся вслед за ней и увидел братьев Корытовых, которые вместе с женами и детьми пришли послушать оперную диву.

– Откуда их знаешь? – спросил у Прыжова Иван Дмитриевич.

– Так до Пасхи служили у нас…

В наследство от первого мужа Анне Прыжовой остался извозочный промысел. Новый муж помогал ей вести дела[32].

– А потом у Корытовых умер отец и они наследство получили. Купили собственных лошадок. Теперь сами на себя трудятся и, по слухам, думают расширяться.

– Откуда они родом? – спросил Крутилин

– Из-под Боровичей, – сообщила Нюша Прыжова.

Тут-то всё в голове у Крутилина и связалось. Последним штрихом оказалась нитка розового жемчуга, украшавшая шею жены Козьмы Корытова.

– Мама, мама, – дернул за рукав княгиню Тарусову младший сын Володя. – Гляди, Никитка.

Когда Иван Дмитриевич жил с Прасковьей Матвеевной, мальчики часто играли. Но за прошедший год ни разу не виделись.

– И вправду, Никитушка, – удивилась княгиня Тарусова. – Иван Дмитриевич, неужели ваша бывшая оперу полюбила?

Крутилин был вынужден оторвать взгляд от Корытовых и перевести его на Прасковью Матвеевну, которая гордо вышагивала по фойе под ручку с Модестом Митричем. Рядом с ними обреченно семенил ножками Никитушка. Увидев отца, вприпрыжку бросился к нему:

– Папенька, папенька!

– А можно мы с Никитой в фойе поиграем, – спросил Володя у матери.

– Нет, уже пора места занимать, – отказала сыну Александра Ильинична.

– Но я же сказал, что оперу терпеть не могу.

– Мы не играть сюда пришли. А слушать госпожу Лавровскую.

– А если я не буду слушать, неужели она не станет петь?

Обнявшись с отцом, Никита подбежал к закадычному другу:

– Давай, когда в зале погаснет свет, попросимся в туалет, – предложил ему шепотом Володя. – И в зал не вернемся.

– Давай.

Заметив Ангелину, Прасковья Матвеевна застыла на месте. Впилась в ненавистную разлучницу злыми глазами и словно дырку в ней сверлила. Однако Ивану Дмитриевичу было не до взаимоотношений его дам:

– Я отлучусь на пару минут, – сказал он Ангелине и друзьям.

Его гнал сыщицкий азарт. Вычисленных преступников следовало задержать немедленно. В одиночку, конечно, не управиться. Но в двух кварталах отсюда Казанская часть. На извозчике – а их у Мариинки пруд пруди – он доберется туда через пару минут. Иван Дмитриевич даже одеваться не стал. Хоть на улице и холод, авось не замерзнёт.

– Куда это Крутилин поскакал? – спросил у брата Демьян.

– Может, на горшок приспичило? – хохотнул Козьма.

– Ты видел, как он на нас пялился? Неспроста, ой, неспроста.

– Пусть пялится…

– А баба твоя как назло розовый жемчуг надела.

– И что?

– А то, что я за Крутилиным спущусь. Тревожно мне.

Модест Митрич чувствовал себя не в своей тарелке: Прасковья Матвеевна замерла и уставилась на Ангелину, а друзья Крутилина бесцеремонно разглядывали его самого. Он отвел от них глаза, увидел Корытовых и невольно улыбнулся. Когда-то и он был такой же нелакированной деревенщиной, впервые попавшей в театр. Всё ему тогда было в диковинку. А соседство с важными господами – чиновниками с орденами на шее, разодетыми, словно попугаи, гвардейскими офицерами, дамами в соболях и бриллиантах – пугало и опьяняло одновременно. Прошли годы, он давно обвыкся и в театре чувствовал себя как рыба в воде. А сегодня ради Прасковьи даже на ложу раскошелился. Пусть сбоку, пусть в третьем ярусе. Когда— нибудь и эти люди – двое мужчин с женами и шестеро их детишек – станут в Мариинке такими же завсегдатаями, как и он.

Раздался первый звонок.

– Что встал, как столб соляной? Пошли в твою ложу, раз припёрлись, – велела ему Прасковья Матвеевна.

К удивлению Модеста Митрича, приглянувшаяся ему крестьянская семья на четвертый ярус подниматься не стала, а вместе с ними свернула на третий и зашла в ложу, соседнюю с той, что он снял.

Демьян из окон театра увидел, как Крутилин садится в сани. Дав ему отъехать, попытался выйти из театра, но его остановил городовой:

– Нельзя. Начальник сыскной приказал никого не выпускать до его приезда.

– Я сам из сыскной, – Демьян вытащил удостоверение, которое забрал у Новосёлова. – Не знаешь, куда шеф направился?

– В нашу часть. В театре преступники, которые вашего товарища убить пытались. Так что, друг, раз ты здесь, помогай. Мне одному не справиться, ежели бандиты решат сбежать.

– Я сейчас, через пару минут вернусь. Только жену предупрежу…

Как только в зале погас свет, Володя стал проситься в уборную.

– Хорошо, иди, но учти – останешься без ужина, – сказала ему мать.

– Почему?

– Думаешь, ты самый хитрый? Думаешь, я такой, как ты, не была? Слушай лучше пение.

Лавровская и впрямь пела замечательно. Только Володе было не до неё. Он пытался решить сложнейший вопрос: что лучше: обмануть приятеля или остаться без ужина. Поесть он любил, потому в итоге выбрал первый вариант.

Демьян вошел в ложу, сел рядом с братом:

– Пора тикать. Крутилин нас открыл.

– Быть того не может.

– У нас несколько минут. Скоро подъедут городовые из Казанской части. Пойдем.

– А жены, дети?

– Не боись. С нашими деньгами ещё лучше завёдем.

– Я Нинку люблю…

– Хорошо, выпишем тебе Нинку, когда личины переменим. Пошли.

– Папенька, папенька, – Никитушка решил апеллировать к Модесту Митричу, потому что отказов от него ещё не получал. А ежели его папенькой обозвать, он вообще таял. – Хочу пи-пи.

Верейкин сразу