Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Вспоминая тот вечер в свете последующих событий, Кэмпион часто ругал себя за отсутствие объективности. Оглядываясь назад после трагедии, он не верил, что мог провести столько времени в самом сердце спящего вулкана и не услышать рокота грядущего извержения. Но в тот вечер он не заметил ничего, кроме того, что лежало на самой поверхности.

Макс не обратил ни малейшего внимания на старания своей союзницы и продолжал вопросительно смотреть на миссис Лафкадио.

Белль покачала головой, точно он был непослушной собачонкой, и оглядела студию.

– Паркет выглядит очень красиво, вы не находите? – заметила она. – Фред Ренни выскоблил его, а Лиза отполировала.

Макс пожал плечами, словно по его телу прошла судорога, но, выразив свой протест, милостиво уступил. В следующее мгновение он снова стал самим собой, и Кэмпион, наблюдая за ним, понял, как этому человеку удалось вкрасться в доверие и стать антрепренером Лафкадио.

Фустиан прошелся по комнате и, откинув покрывало с картины, отпрянул, зачарованный.

– Иногда красота подобна голове горгоны. Душа превращается в камень, когда созерцаешь ее, – изрек он.

Голос его был поразительно непринужденным, и этот контраст придавал экстравагантной фразе страстную искренность, которая изумила всех, включая, похоже, самого говорившего. К удивлению мистера Кэмпиона, маленькие темные глазки Макса Фустиана вдруг наполнились слезами.

– Должно быть, все мы вибрируем зеленым цветом, когда думаем об этой картине, – пробормотала донна Беатриче с обескураживающим идиотизмом. – Прекрасным яблочно-зеленым цветом, цветом земли. Думаю, без покрывала нам не обойтись.

Макс Фустиан тихонько рассмеялся.

– Зеленый – цвет денег, не так ли? – подмигнул он. – Плесните на картину зеленого цвета, и она будет продаваться. Что ж, свою часть работы я выполнил. Завтра здесь соберутся все: военные, поэты, жирные мэры, приобретающие картины для своих городов, интеллигенция, дипломаты – приедут послы, как я слышал сегодня вечером, – и, конечно, церковь. – Он вскинул руку. – Церковь, толстобрюхая, в пурпурном одеянии.

– Епископ всегда приезжает, – мягко пояснила Белль. – Добрая душа, он посещал нас еще до того, как появились картины.

– Пресса, – продолжил Макс, – и критики, мои коллеги.

– Надеюсь, вы посадите их на цепь, как собак, – бросила Белль, теряя терпение. – Напомните мне положить шиллинг в счетчик, иначе после шести весь зал погрузится во мрак. Зря мы установили счетчик для того дрянного танцевального кружка во время войны.

– Белль, вы обещали никогда больше не упоминать об этом. – Донна Беатриче шумно перевела дыхание. – Это было едва ли не кощунством.

Белль фыркнула самым решительным образом.

– Капитал, оставленный Джонни, почти исчерпался, мы сидели без гроша в кармане, и деньги были очень кстати, – отрезала она. – Если бы я не поставила счетчик, мы никогда не смогли бы так быстро оплатить счета за электричество. А теперь… – Она осеклась на полуслове. – О, Линда! Дорогая моя, как ты бледна!

Они тут же обернулись и увидели внучку Джона Лафкадио, которая шла к ним. Дочь единственного сына Белль, погибшего в битве при Галлиполи в 1916 году, была, по словам донны Беатриче, «типичным Овном».

При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это определение означает нечто нелицеприятное – дочь Солнца, юная душа, занимающая весьма скромное положение в астрологическом космосе. На непросветленный взгляд, она была крепко сложенной, темпераментной молодой женщиной двадцати пяти лет, имевшей заметное сходство со своим дедом.

Такая же, как он, темно-рыжая, с широким ртом и высокими скулами, она была красива лишь по самым современным меркам, а ее беспокойный буйный нрав проявлялся в каждом движении. Они с Белль понимали друг друга, и между ними существовала сильнейшая привязанность. Остальные немного побаивались ее, за исключением, пожалуй, мистера Кэмпиона, у которого было немало странных друзей.

Сейчас ее бледность почти пугала, а глаза под густыми бровями пылали не иначе как яростью. Она кивнула в сторону Кэмпиона и бросила ледяной, едва ли учтивый взгляд на Макса и донну Беатриче.

– Томас в холле, – объявила она. – Он только что пришел и принес несколько фотографий своих работ для библиотеки Пуччини. Они очень красивы. Полагаю, вы так не считаете, Макс?

Вызов был необоснованным, и в старых глазах Белль мелькнула тревога, как когда-то давно в дни закрытых просмотров.

– У Дакра есть все задатки великого человека. – Макс улыбнулся. – Но ему следует придерживаться одной техники. В темпере ему вполне удается выразить себя. Временами он напоминает мне Ангелику Кауфман.

– Панно для библиотеки выполнены темперой.

– О? Правда? Я видел фотографию фрагмента с фигурой и подумал, что это рекламный плакат для минеральной воды. – В голосе Макса виртуозно прозвучало невозмутимое ехидство. – Я видел и модель. Он привез ее с собой из Италии. В подражание Лафкадио, я полагаю.

Девушка обернулась к нему, инстинктивно принимая столь любимую современниками неестественно угловатую позу, выставив вперед одно бедро. Ее бледность усилилась. Было очевидно, что взрыв неминуем.

– Где же он, кстати? – вмешавшись, спросила Белль. – Я не видела его уже три года, а ведь мы с ним давно знакомы. Помню, как он пришел к нам маленьким мальчиком, такой чопорный, такой серьезный. Он высказал Джонни все, что думал об одной из картин, а Джонни положил его на колено и отшлепал за дерзость, чем ужасно рассердил мать Томми. Но потом Джонни все же переделал картину.

Донна Беатриче тихонько засмеялась из вежливости при упоминании о столь постыдном поведении Джона Лафкадио. И тут в комнату вошла его жертва.

Томас Дакр – человек с большими способностями, тридцати семи лет от роду, непризнанный и одержимый собственными недостатками, – напоминал потрепанную, измученную заботами копию Аполлона Бельведерского с очками в роговой оправе. Он принадлежал к той огромной армии молодых людей, у которых война отняла пять важнейших лет жизни и которые горько возмущались этим фактом, совершенно не осознавая его. Его врожденное неверие в себя усугубляла тяжелая форма военного невроза, который сделал его способным на любые жертвы ради приобретения земных благ.

Когда незадолго до его отъезда в Италию он и Линда объявили о помолвке, все были немало удивлены, но предполагалось, что эти две несчастные души обрели взаимное утешение в сострадании, которое и дарили друг другу.

Он подошел к Белль, встретившую его с тем восторгом, в котором состояла половина ее очарования.

– Дорогой мой, как я рада вас видеть! Я слышала, вы достигли успехов. Вы привезли фотографии? Джонни всегда предсказывал, что вы станете великим человеком.

Он покраснел от удовольствия: Белль была весьма убедительна. Но, тут же устыдившись своей реакции, пожал плечами и заговорил неприветливо:

– Я всего лишь декоратор в кинотеатре. Спросите Макса. У