Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Значит, Бондарук боялся? — подытожил он. — Кого?

Она сначала кивнула, а потом покачала головой.

— Я не встречала более уверенного в себе человека. Дело было в душевной травме из прошлого. В чем-то, что повлияло на его ощущение безопасности, если говорить в общем. Она должна была знать подробности и шантажировала его.

Доман даже наклонился вперед.

— Я бы предпочел конкретику.

— Он боялся неосознанно. Боялся во сне, в ситуациях, когда не контролировал себя, когда проявлялось его «Не Я».

— Уважаемая пани! — не выдержал Доман. — С таким уровнем «Не Я» мог ли он убить ее? Или это сделал тот второй? Как его там. — Он заглянул в старый протокол. — Веслав Зегадло, учитель физкультуры.

Прус поставила пустой стаканчик. Тот упал, и несколько темных капель попало на ее безупречное платье. Она скривилась.

— У вас неполные данные, — поправила она Домана. — В первый раз мы отпустили его. Босс, можно сказать, силой выгнал его домой. Иди, парень. Живи полной жизнью. Найди себе другую женщину, раз уж эта ходит налево. После исчезновения Ларисы он попал к нам во второй раз, и синдром Отелло уже не проявлялся. Он был спокоен, полностью уравновешен при помощи, хотя бы, новерила в таблетках.

Доман задумался.

— То есть благодаря синдрому Отелло ему удалось избежать ответственности.

— Да, адвокат успешно использовал эту деталь с целью оправдания своего клиента перед прокурором. До суда так и не дошло, — подтвердила Прус. — Но это было через год или два после выписки из нашего центра, когда Лариса и Петр расстались, и она переехала в новую квартиру, купленную Петром. Сын остался с ним, он сам этого хотел.

— Ее сын?

— Фион Шафран. Только после ее исчезновения Петр усыновил его и дал свою фамилию. Иначе мальчику пришлось бы уехать в Магадан, к бабушке, которую он не знал, и отцу, бросившему его еще младенцем.

Они сидели не шевелясь. Доман потихоньку систематизировал данные.

— Значит, Бондарук был у вас дважды. Почему никто не сообщил мне об этом?

— Опять вы ошибаетесь, — парировала она, улыбаясь. — Бог троицу любит. Первый раз платно. Явно по желанию Ларисы. Второй раз — в качестве жертвы по указанию судебного специалиста от прокуратуры, по страховке. Мы обладаем всеми компетенциями по проведению психиатрических наблюдений для уголовных процессов. Он чуть не погиб от того выстрела. Если бы не вовремя оказанная помощь, то скончался бы от потери крови. Третий раз — по собственному желанию, тоже платно, — когда пропала Мариола, которая, как вы знаете, уехала по делам, а нашли только машину Петра. В общем-то из-за этого несчастного «мерседеса» люди начали говорить, что Петр и Мариолу обезвредил, чтобы забрать ее сына. Но никаких подтверждений этому нет. Были какие-то вести о том, что Мариола жила где-то в Бытоме, потом, якобы, ее видели в Дублине. Какую-то открытку без подписи получил ее отец — Миколай Нестерук. Думаю, что вы намного больше знаете на эту тему.

— А если вы ошибались, — начал полицейский. — И он действительно страдал этим синдромом. Как часто случается, что человек с такими отклонениями убивает свою женщину?

— На самом деле подобное случается редко, но не исключено.

— Обладая обширной информацией на тему психического состояния Петра Бондарука, считаете ли вы, что он сейчас смог бы совершить убийство на фоне, скажем, эмоциональной неустойчивости?

Прус пожала плечами.

— Сейчас я его не обследовала. Все могло измениться. — Она разглядывала пятна на платье, размышляя над тем, сколько будет стоить химчистка. Магдалена начала сожалеть о том, что надела его. Полицейский легко дал себя обдурить. Даже не спросил о клинике. Можно было обойтись и без так называемого белого халата. Она подняла голову. — Собственно говоря, каждое убийство близкого человека происходит на фоне нестабильного эмоционального состояния. Даже если прокурор вменяет мотив ограбления. А если говорить о Петре, то не думаю, что он похитил и убил этих женщин.

— Откуда такая уверенность?

Прус колебалась.

— Если бы речь шла о менее серьезном обвинении, как, например, исчезновение пани Бейнар, я бы не озвучила эту информацию, но думаю, что мне все-таки стоит это сделать.

Доман молчал, издевательски усмехаясь.

— После убийства Ларисы я долго говорила с ним. — Она склонила голову. — Этого нет в истории болезни. Разговор состоялся по моей инициативе. Я тогда была заинтересована его случаем, собиралась писать о нем. Знаете, необычный объект для исследований.

— Вы говорили, что интерес был исключительно профессиональный.

— Сначала да, именно так. Я рассчитывала на статью в профессиональной прессе, — подтвердила она. — Тогда он сказал, что я совсем его не знаю, что в моих глазах он намного лучше, чем есть на самом деле. И что я ошибаюсь, хоть он и уважает мои знания. Я не верила ему, считая, что это эффект посттравматического шока, что он оговаривает себя. Потом он признался мне, что когда-то совершил нечто страшное.

— Уволил с пилорамы сто человек? — иронизировал Доман. Ведь ему было известно, что Бондарук ни разу не признался ни в одном преступлении.

Магдалена оставалась серьезной.

— Он сказал, что свое положение в этом городе построил на преступлении. Убил кого-то, доносил гэбэшникам, пользовался их защитой, а затем защитой их детей, и потому долгие годы оставался безнаказанным. Он старался помогать людям, по возможности, потому что раньше совершал подлые поступки. Но у него ничего бы не получилось, если бы он действовал один. Сами знаете, вы здесь жили. Это палка о двух концах. У тебя есть что-то на них, а у них на тебя.

— Фамилии. Что за «они»?

Прус уже растеряла уверенность Шэрон, и вся сексапильность испарилась из нее в один момент. Сейчас перед Доманом сидела видавшая виды пятидесятилетняя дама, одетая в заляпанное куцее платьице.

— Он не знал, почему и кто решил, что его время подошло к концу. А хуже всего, почему вместо него удары наносились по близким ему женщинам. В общем, он считал, что кто-то подставляет его, используя исчезновения его жен.

— Прекрасно, — засмеялся Доман. — А вы поверили ему, пожалели и не сообщили об этом в полицию. К тому же разговор в кабинете психиатра именно так и происходит. Пациент имеет право исповедоваться вам сколько влезет. Все сказанное не имеет значения, если не фигурирует в протоколе, а потом не получит подтверждения в суде.

— Мы беседовали не в больнице, — возмутилась Магдалена. — К тому же я сообщала об этом коменданту. Дважды. Прежнему и настоящей, пани Романовской. Тогда она была обычным полицейским.

— В деле нет ни одной записи, — парировал он. — Собственно, я бы знал об этом. Я тогда работал в этом