Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик

трудный путь… А они — то с чего озлобились? У них ведь все прекрасно, и без особых усилий с их стороны идет. Рерих знаменит и прекрасно зарабатывает, он очень богат, о Тенишевой и не говорю, в райском саду живет, Рябушинские вообще никаких трудностей в жизни не видели и не увидят, их жизнь как по маслу расписана от рождения и на годы вперед, особенно у Надин… И такая злоба!».

Наконец, перешли к обсуждению статей Жиркевича. Здесь и Базанкур могла принять участие в разговоре: дело это ее интересовало и она была в нем на стороне княгини.

— Этот человек не один год поливает меня грязью не только из мелкой зависти, но еще и потому, что я отказалась с ним дружить, чего он очень добивался в начале нашего знакомства. А я почувствовала его мелкую душу и, естественно, в друзья не приняла, — с негодованием сказала Тенишева. — Я вам очень благодарна, Николай Константинович, за вашу поддержку в этом деле.

Четвертинская энергично закивала.

— На него не стоило бы вообще обращать внимания, но его статьи, как ни странно, влияют на общественное мнение. С его стороны это мелкая месть. Он ведь и стихи свои посылал Мане, и фотографию просил подписать. И даже продать «якобы артефакт» пытался — безвкусная, не имеющая художественной ценности вещь, Маня ему отказала. Тут и пошло-поехало.

— Человек крайне неприятный, низкий, — согласился Рерих. — Я внимательно слежу за полемикой в журналах. Он постоянно передергивает в споре. Это какой-то шулер. Такие, к сожалению, часто выигрывают.

— Да, согласна с вами! Но прежде всего он демагог! — подхватила и Базанкур. — Бездоказательно приписывая Марии Клавдиевне личный интерес, он абсолютно игнорирует ее истинную заинтересованность в сохранении приобретаемых артефактов. Ведь некоторые скупали священные предметы на слом и для переплавки! Не только смоляне, но и из Киева приезжали, чтобы купить, и нередко на переплавку. Ризница продавала, не вдаваясь в подробности, как будет использована вещь. На это Жиркевич не обращает внимания! Апеллируя якобы к интересам церкви, он умело лавирует, обходит этот момент молчанием.

— Мне просто больно было смотреть, как сторожа кидали на пол священные предметы. А люди, пришедшие, как и я, что-то выбрать, переворачивали их ногами — вот их отношение к святыням. Да они все переплавят! Я уже из-за этого старалась больше купить — чтобы спасти эти вещи. — Тенишева говорила с неподдельной горечью. А теперь городские власти не принимают мой дар, потому что музей надо ведь и содержать… Но я добьюсь своего!

— Не переживайте, Мария Клавдиевна, мы с вами, мы вместе и мы обязательно победим! И вы знаете… Давненько не слышал я вашего пения! Признаться, я надеялся услышать его сегодня. Спойте нам сейчас, — попросил Рерих.

— С удовольствием! — откликнулась княгиня. — Только вот аккомпанировать некому. Могла бы Вера, но они с Надин уже ушли.

Рябушинские вместе с мисс Робинсон действительно откланялись около часа назад, сославшись на необходимость готовиться к завтрашней охоте. Время было позднее, в гостиной оставались всего несколько человек, группировавшихся вокруг Рериха и Тенишевой.

— А вот мы Ольгу Георгиевну попросим аккомпанировать, — Рерих повернулся к Базанкур. — Я слышал сегодня днем, как она играла.

Ольга встрепенулась. Она неплохо играла на фортепьяно, но аккомпанировать приходилось редко. Тем более, Тенишева практически профессионал и привыкла к хорошему аккомпанементу… На днях она уже пела в этой гостиной, ей аккомпанировала Вера Рябушинская — пианистка, окончившая консерваторию. Вышло тогда просто прекрасно. Опозориться, сыграть хуже этой надменной Веры (а получится ведь хуже) самолюбивая журналистка не могла себе позволить. И почему Рерих так уверен, что она согласится? Она здесь не на службе, а в гостях!

— Нет-нет, — сказала она с улыбкой. — Я не смогу, к сожалению. Совершенно нет настроения, да и поздно уже…

— Как это не можете?! Я ведь слышал вашу игру! — Рерих, не привыкший к отказам в этом доме, проявил настойчивость.

— Сейчас не могу. Настроения нет, у меня аккомпанемент не всегда выходит, — мягко возразила Базанкур: она решила стоять на своем.

Неожиданно вмешалась Четвертинская.

— Ольга Георгиевна, сыграйте! И Николай Константинович, и я, и все мы здесь очень хотим послушать пение Марии Клавдиевны. А помочь можете только вы.

От Четвертинской, с которой уже неоднократно совершала долгие прогулки и вела откровенные беседы, Базанкур не ожидала такого предательства. «Но почему я обязана играть, когда мне не хочется? Потому что я бедная?» — этот вопрос вертелся на языке, но вслух Ольга Георгиевна его, конечно, не произнесла.

— О нет, Екатерина Константиновна, — кротко возразила она. — У меня не получится.

Однако упрямый Рерих продолжал настаивать.

— Ольга Георгиевна, вас все просят! Нехорошо отказываться! Вы ведь играете.

— Что с того, что играю. А аккомпанировать не получится. Одно дело тенькать для себя и другое дело серьезный аккомпанемент на публике. — Ольга почувствовала, как волна негодования накатывает на нее изнутри. Они что, за мисс Роджерсон ее принимают? Она не в услужении здесь! Почему она должна играть, если не хочет?! Она гость! Такой же, как Рерих, ничуть не хуже!

Ольга старалась сдерживаться и все ж сорвалась.

— А я вас, Николай Константинович, попрошу: станцуйте джигу! — сказала она срывающимся голосом.

— Я не умею, — спокойно ответил художник.

— И я не умею аккомпанировать! Мне кажется, здесь и объяснять нечего: не могу — и все.

Базанкур всерьез распоясалась. Они слишком настойчивы! Ни с кем, ни с кем из своего круга они не позволили бы себе так себя вести — так наседать и требовать. Ну что ж… Примем вызов. О, она умеет за себя постоять.

Тут, по-видимому, пришла в бешенство сдержанная обычно Четвертинская. Что позволяет себе эта журналистка? Мало того, что она хозяйке дома в аккомпанементе отказывает, она еще Рериху хамит!. Кто Рерих и кто она!

— А вы, вы станцуете джигу? — почти выкрикнула Екатерина.

— Речь идет о том, чтобы я аккомпанировала, а не танцевала. Я отказываюсь потому что не могу, — пожала плечами Базанкур. — Тем более в этом случае — ведь княгиня привыкла к великолепному аккомпанементу.–

Мария Клавдиевна по-прежнему хранила молчание, слушала разговор как вполне светский, любезно улыбаясь и не вмешиваясь.

Разумеется, неуместная в этой гостиной перепалка быстро сошла на нет; петь Тенишевой в тот вечер не случилось. Ольга Базанкур в отличие от менее опытных оппонентов была в своей стихии: небогатой, социально незащищенной и гордой женщине часто приходилось отстаивать свои честь и достоинство в словесных спорах…

Однако поздно вечером, описывая произошедшее в дневнике, она почти плакала. И Тенишева, и Четвертинская все время говорят ей о равенстве — мол, подлинный