Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик

их со смешанным чувством: и умилительно, и стыдно за себя. Как она самоуверенно судила обо всем! Как строго осуждала! Может, вырвать страницы? Она вспомнила любимые строки Пушкина «И с отвращением читая жизнь мою,/ Я трепещу и проклинаю. /И горько жалуюсь, и горько слезы лью, /Но строк печальных не смываю» и оставила Дневник среди других своих бумаг полностью.

Перечитала немногочисленные письма княгини к ней — всплакнула. Вестей никаких давно нет, но вряд ли Мария Клавдиевна теперь жива — княгиня была на двадцать лет старше Ольги и тоже обладала слабым здоровьем. А вот и талашкинские фотографии: лошади, постройки, конюхи, рабочие, гости… Киту Четвертинская как добрый гений этого большого хозяйства! Отдельно фотографии самой Ольги с Тенишевой, с Четвертинской, с Олечкой Остен-Сакен и с бульдогом Булькой. А эти семь фотокарточек она выпросила, помнится, у Веры Рябушинской. Это было в первый ее приезд, то есть в 1909-ом году. Тогда приехал Рерих, и княгиня показывала ему и другим гостям только что приобретенные в Смоленской ризнице священные предметы, прежде чем отвезти их в музей. Вера Рябушинская по просьбе княгини фотографировала, и Ольге Георгиевне очень захотелось получить фотографии. Ей было трудно заставить себя просить о чем-либо Рябушинских, но все же она сделала над собой усилие, и, улучив момент, когда Вера Сергеевна была одна, без Надежды Павловны, попросила сделать эти фотографии и для нее.

— Хорошо, я скажу мисс Роджерсон чтоб делала три экземпляра: Мери, мне и вам. — неожиданно легко и без всякого высокомерного ломанья согласилась Рябушинская.

Это чудо, что Ольга тогда смирила гордыню и попросила! Она отхлебнула еще чаю и, поставив чашку подальше, на другой конец стола — не дай Бог, прольется или капнет, — стала рассматривать фото. Семь фотографий — семь предметов. Складни серебряные очень интересные и по рисунку — теперь Ольга Георгиевна стала немного понимать искусство, могла лучше оценить. Вот икона, Богоматерь с Младенцем, — а ведь правильно она еще тогда заметила: свет падает необычно, этим икона интересна в художественном отношении. А вот и Крест, который Рерих расхваливал. И впрямь — красота какая. И величественно, и трогательно.

Ей даже захотелось оставить эту фотографию у себя. Но нет, нельзя. Чувствует она себя после того падения плоховато, возраст серьезный, все может случиться. И тогда это фото просто пропадет. Ее бумаги и фотографии никому не будут нужны. Она твердо решила передать свои материалы на хранение в Архив РНБ.

Той же осенью 1940-го года Базанкур сдала в Государственный Архив хорошо упакованные папки, с пронумерованным списком документов в каждой. «Теперь исследователи и просто любопытствующие смогут пользоваться ими, — думала она, осторожно шагая по набережной Фонтанки, вдоль резной ограды. — Хорошо, что успела сдать в такое надежное место!» И о самой Ольге из этих материалов смогут узнать, если заинтересуется кто-то, — все ж она многое сделала за свою жизнь. И, конечно, о Тенишевой — придет время, ее деятельность начнут изучать, в этом Базанкур не сомневалась.

Возможно, она прожила бы и подольше, но началась война. Об эвакуации Ольга даже и не думала: зачем, куда? Она передвигается с трудом, куда ей ехать и надо ли уже? Она осталась в родном городе и умерла в самый первый год блокады, страшной зимой 1941/42-го, скорее всего, от голода. Возможно, РНБ и выхлопотала своей давней сотруднице служебную карточку, но и по ней давали хлеба 125 граммов. Выжить у больной и старой женщины шансов не было. Когда она уже совсем без сил лежала под кучей тряпья на кровати в своей большой комнате с заиндевелыми стеклами и глядела на замерзающую в чашке воду, вспоминала ли она сочную зелень талашкинских заливных лугов, веселое разнотравье, запах липы, шепот листьев за поднявшейся от теплого ветерка занавеской? Похоронила ее санитарная команда за казенный счет, как очень многих в ту блокадную зиму, — в общей могиле, «ради бога», если вспомнить слова ее любимого поэта о таком же незаметном петербургском страдальце. –

Когда Таисия Кирилловна закончила, гости выразили восхищение.

— Спасибо, публикуйте скорее, — сказал Потапов. — Базанкур мало знают, а она заслужила память потомков.

— И крест ведь благодаря сохраненной Базанкур фотографии удалось идентифицировать, — согласился Муркин. — Базанкур много сделала для сохранения памяти.

— Да, без этой фотографии мы бы не поняли, что крест из Тенишевской коллекции, — подтвердил Кружков. — Ее заслуга как хранителя памяти велика.

В общем, застолье получилось спокойным, тихим и… вопреки первоначальному посылу жизнеутверждающим.

— Прошлое не может исчезнуть бесследно. — сказал при расставании вовсе никакой не «долбаный олигарх», а умелый промышленник, знающий коллекционер и щедрый меценат Петр Алексеевич Кружков. — Всегда найдутся люди, готовые потратить силы на его сохранение.

— И деньги, — добавил Витя без иронии. И пояснил. — Вот Тенишева, вот Базанкур, они обе служили одному делу. Каждая чем может и сколько может. Что могли, что было у них, то и отдавали.

— Жаль, что таких людей мало, — добавила Шварц.

— Здорово, что они были и есть! — воскликнул Потапов. Вздохнул и добавил. — Пока еще есть, к счастью.

Примечания

1

См. об этом в романе: Л.Л. Горелик «Взлетающий демон Врубеля» (м., изд-во Эксмо, 2019)

2

Расследования Потапова и Шварц описаны в романах Л.Л. Горелик «Русское сокровище Наполеона» (М., Эксмо, 2017), «Утраченный дневник Гете» (М., Эксмо, 2017), «Взлетающий демон Врубеля» (М., Эксмо, 2019), «Потерянная рукопись Глинки» (м., Эксмо, 2022) и др.

3

См. романы «Утраченный дневник Гете» и «Потерянная рукопись Глинки».