Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

очереди». Адам в своем возрасте уже знал, как люди летают. Он уже летал два раза в Варшаву к бабушке и один раз с родителями на большое море. Сначала стоишь в очереди, где всем нельзя ничего, потом человек в полицейской форме смотрит на тебя строго, как будто ты можешь оказаться не ты, потом долго идёшь по рукаву, похожему на кишку.

Здесь ничего этого не было. Машина подъехала прямо к трапу, и никто перед посадкой не проверил ни одной бумажки, как будто самолёт был не самолётом, а просто продолжением автомобиля.

— Это потому, что мы прячемся? — спросил Адам, устраиваясь в кресле, которое было размером почти с их домашнее, только пахло по-другому.

— Это потому, что нас тут не должно быть, — ответил Тарик. — Есть люди, которых пытаются схватить на границах. А есть груз, который не видим, если правильно заплатить. Сегодня мы «груз».

Адаму понравилось. Быть грузом было интереснее, чем пассажиром. Обычным пассажиром он уже быть пробовал.

Первые два часа он смотрел в окно и считал облака. Потом он понял, что облака не сосчитать, но можно считать дырки в облаках. Потом, когда стемнело, он переключился на города внизу. Города считались легко, поскольку они виделись в темноте, как жёлтые кляксы. Ещё он посчитал, сколько раз Амели прошла по салону и сколько из них она посмотрела на него.

После шестого раза она села напротив и положила на столик мандарин.

— Умеешь чистить одной лентой? Чтобы кожура не порвалась?

— Нет.

— Смотри.

Она чистила медленно, и лента шла спиралью, не разрываясь, и это было похоже на фокус, только без обмана. У неё были быстрые сухие пальцы.

— У вас есть дети? — спросил Адам.

— Был, — ответила Амели. И ушла в хвост самолёта.

Адам съел мандарин и решил пока не запоминать этот разговор.

С Тариком они разговаривали после ужина, когда самолёт летел уже над другой ночью. Адам знал от папы, что, если лететь на восток, ночь приходит быстрее, и это подтверждалось. Внутренние ощущения Адама показывали вечер, а за окном была самая настоящая, глубокая ночь, вторая за день. Он вёл им счёт отдельно.

— Ты обещал объяснить, — напомнил Адам. — Про Форму. Только не как маленькому, но словами, которые я знаю.

— Это трудное условие. — Тарик отложил свои бумаги. — Попробую. Что бывает, когда очень-очень нужно, а сделать нельзя? Когда мама болеет, а врачи не помогают. Когда человек тонет, а никто не умеет плавать. Что делают люди?

— Просят.

— Кого?

— Ну, не знаю… — Адам подумал. — Кого-нибудь. Бога. Или просто вслух. Или внутри.

— Верно. Люди просят. Все. Просят всегда на протяжении тысячи лет. И почти всегда им никто не отвечает. Но иногда, — Тарик поднял палец, — иногда отвечают. Тихий голос спрашивает у них о том, что они готовы отдать? И если человек говорит «отдам всё, что угодно», а он почти всегда так говорит, потому что «очень-очень нужно» не умеет торговаться, то сделка заключена. Мама выздоравливает. Утопающего выносит на берег. Чудо. Только слова «отдам всё, что угодно» не исчезают. Они записаны в специальном месте.

— Как обещание?

— Как обещание, которое помнит не человек, а… то, кому обещали. Человек может забыть, умереть, его внуки могут вообще ничего не знать. Тогда это обещание висит на всей семье, как верёвочка. Так получилось, что я могу видеть эти верёвочки, Адам. На очень многих людях. Форма — это сказочное существо, которое держит все верёвочки сразу. Все обещания всех людей за тысячи лет.

Адам смотрел в тёмный иллюминатор. Там, внизу, спала какая-то страна. Появлялись и исчезали очередные редкие жёлтые кляксы. Он представил как от каждой, если Тарик не врёт, вверх уходили верёвочки, которых не видно.

— А коридор? — спросил он.

— Коридор намного сложнее объяснить. Я думаю, что он является местом, где хранится всё заплаченное людьми. — Тарик проговорил это ровно, но медленнее. — Когда по обещанию приходит срок, Форма что-то забирает. Иногда деньги, иногда удачу, иногда… человека. Целиком. Думаю, что те, кого забрали целиком, не исчезают. Они стоят… или заперты там. Ты сам видел.

— Прабабушка Ева тоже?

— Да.

Адам подумал про свою прабабушку Еву, о том, как она стоит всегда на одном месте, как в игре «замри». Играть в «замри» дольше одной перемены не мог никто, даже Тео.

— А кто её сделал? — спросил он. — Кто сделал Форму? Верёвочки же кто-то придумал? Обещания сами не завязываются.

Тарик молчал так долго, что Адам успел досчитать до девятнадцати.

— Не знаю, Адам, — прервал он своё молчание наконец. — Я задаю этот вопрос всю жизнь. Его задавали люди умнее меня, за сотни лет до меня. Ответа нет ни в одной книге, Адам. Она была всегда. Так говорят те люди, кто хранит знания. Но я думаю, что «всегда» — это не ответ, это место, где устали спрашивать.

— Может, её никто не делал? — предположил Адам. — Может, она выросла? Как плесень на хлебе. Хлеб же никто не заражает специально, просто если долго лежит, то она заводится.

Тарик посмотрел на него странным долгим взглядом, каким папа смотрел иногда на старые документы.

— Сколько тебе лет, Адам Леван?

— Семь. Ты сам знаешь.

— Знаю, — отшутился Тарик. — Просто проверяю, помнишь ли ты сам.

В двадцать один ноль-ноль по Парижу Амели принесла планшет и напомнила про «время». Экран включился, и в нём появились мама и папа, как на фотографии, которую сняли слишком близко.

— Привет, — улыбнулся Адам. — У меня всё хорошо. Я видел две ночи за один день, съел мандарин и знаю, что такое Форма. А ещё я груз, только это секрет.

Мама на экране улыбалась и молчала. Она смотрела на него так, как Амели на салон. Адам понял, что она проверяет, что у него всё на месте. Глаза, уши, улыбка. Мама совершенно не слушала, в отличие от папы.

— Груз, значит, — недоверчиво пробурчал папа. — А охрана у груза как?

— Шесть «проходов» за три часа, — шутя отрапортовал Адам. — Я считал.

Папа кивнул серьёзно, как напарнику. Мама прижала пальцы к губам. Позади них Адам увидел кусок кухни и вдруг почувствовал то, чего не чувствовал весь день. Его дом далеко, и он становится дальше с каждой минутой, прямо сейчас, пока он смотрит.

— День первый, — просуммировал он, чтобы не молчать. — Осталось два.

— Осталось два, — повторил голос мамы. — Спи в самолёте, слышишь? Даже если вокруг интересно.

Когда экран погас, Адам ещё немного посидел, глядя в чёрное стекло планшета, где отражался салон и маленький он в большом кресле.

— Тарик, — позвал он. — А когда верёвочку отрезают…