Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Я знаю, мадам, — согласился он. — Моя мать однажды нашла меня в Бангкоке. Без всего.

Машина тронулась. В заднем стекле появилась маленькая ладонь. Она не махала, а просто прижалась к стеклу, пальцами врозь, и держалась так до самого поворота. Потом улица опустела. Агата стояла на тротуаре, сжимая в кулаке деталь конструктора от башни, и не заметила, как Антон обнял её за плечи. А наверху, в пустой квартире, на холодильнике, серая рация звала их голосом из Рима. Звала настойчиво, снова и снова, уже четвёртый раз.

* * *

Совет собрался впервые за девять лет в полном составе. Лоренцо сидел во главе стола, за которым не любил сидеть, в зале, который не любил всей душой. Сводчатый потолок пятнадцатого века, двенадцать кресел тёмного дуба, портреты магистров по стенам. Четырнадцать поколений предшественников смотрели на него сверху одинаковыми глазами. Усталыми и непрощающими. Наверное, такова была традиция. Наверное, к пятнадцатому портрету он понял, откуда она берётся.

Досье лежало перед каждым из одиннадцати членов совета. Серые папки, свежая печать. Канцелярия работала двадцать четыре часа в сутки. Бартоломео сделал всё и выиграл восемнадцать часов. Восемнадцать часов назад это имело значение. Теперь мальчик летел где-то над Аравийским полуостровом, и все папки мира не могли этого изменить.

— Подведём итог, — начал Витторио Скарпа.

Он говорил, как всегда, последним и негромко. Главный казначей ордена сорок лет приучал совет прислушиваться к его словам. Сухой, безукоризненный, в костюме, который стоил как чей-нибудь годовой архивный бюджет, он один во всём зале не открыл досье. Лоренцо отметил это ещё час назад. Скарпа не заглянул в папку ни разу, так не заглядывают в документ, который знают наизусть или который лично надиктовывали.

— Итог таков. Единственный актив, на котором строится весь замысел противника, сегодня в четырнадцать десять по Парижу добровольно передан врагу. Передан родителями. При четырёх наших офицерах, не получивших приказа вмешаться, — Скарпа сделал паузу ровно той длины, чтобы все успели посмотреть на Лоренцо, — потому что приказ мог отдать только магистр.

— Я предпочёл не начинать штурм квартиры, где находился ребёнок, его мать, — парировал Лоренцо. — Совет читал моё донесение.

— Совет прочел. — Скарпа наклонил голову с безупречной вежливостью. — Предлагаю совету также проанализировать следующие факты. Год назад магистр скрыл от совета природу мальчика. Это установлено сегодняшним днём. Вчера с его одобрения был задержан законный запрос совета в архиве. У нас также есть показания. Сегодня семья, находившаяся под личной опекой ордена, ушла к главе Культа Пустоты, а ваши люди проводили их взглядом. Я не называю это изменой, магистр. — Он сложил сухие руки. — Я называю это непоследовательностью и халатностью.

За столом молчали. Молчание было хуже споров. Лоренцо слушал его, как слушают лёд под ногами, и слышал не треск, но то особое напряжение, которое предшествует проваливанию в холодную воду. Семеро из одиннадцати смотрели в стол. Так смотрят люди, которые уже внутри проголосовали.

Дальше было голосование, и оно прошло так, как проходят спектакли.

«Признать семью Леван вышедшей из-под защиты ордена» — восемь против трёх. «Найти и изъять ребёнка, операция „Пастырь“, все региональные ресурсы Юго-Восточной Азии» — девять против двух. Лоренцо голосовал против и видел, как его «против» падает в протокол, никого не задев, — камешек в колодец без дна.

Третью формулировку зачитывал секретарь, и на ней Лоренцо встал.

— «В случае невозможности изъятия…» — секретарь запнулся, — «…рассматривать недопущение использования ключа противником как приоритет, превосходящий сохранность…»

— Нет, — резко прервал его Лоренцо.

Он произнёс это стоя, вложив в слово всё, что осталось от его власти, — право вето магистра, не применявшееся тридцать лет. Зал смотрел на него. Портреты смотрели на него.

— Вето, — подтвердил он. — Формулировка снимается. Пока я жив и пока я магистр, этот орден не будет голосовать о смерти семилетнего ребёнка эвфемизмами. Кто хочет — пусть внесёт её словами: «убить мальчика». Вслух. Под протокол. Со своим именем рядом.

Желающих не нашлось. Скарпа наблюдал за ним с выражением терпеливого сожаления. Так смотрят на часы, которые спешат. Жаль механизм, но сверяться будут по другим.

— Вето принято, магистр, — согласился Витторио мягко. — Формулировка снимается с возвращением к вопросу через семьдесят два часа, таков регламент вето, вы же помните. Семьдесят два часа. — Он позволил себе почти улыбку. — Какое совпадение сроков, не правда ли.

Расходились молча. Лоренцо остался в зале последним. Ему нужно было посидеть одному, потому что сердце после десятков лет тоже требует регламента. Поэтому он не сразу заметил, что последним остался не он. Скарпа стоял у дверей, держа под мышкой так и не открытую папку.

— Тяжёлая ночь, Лоренцо, — заискивающе произнёс он без «магистра». Наедине Витторио не тратился на титулы. — Не казни себя. Ты проиграл не сегодня. Ты проиграл год назад, когда решил, что мальчика можно спрятать обычной жизнью, как деньги в матрас.

— Чего ты хочешь?

— Помочь тебе всё посчитать. — Скарпа подошёл ближе. В пустом зале его тихий голос был слышен, как в исповедальне. — Семьдесят два часа — это много, если знать, где искать. Наши люди в Пномпене уже работают, но им приходится искать вслепую, по аэропортам и дорогам, а это медленно. Было бы быстрее, если б мы знали, что именно культ собирается показать мальчику. К чему его готовили. — Он остановился в шаге. — Ты ведь говорил с отцом. Скажи мне, Лоренцо, только честно, как есть. Дверь мальчику уже снилась? Или ещё нет?

Лоренцо почувствовал, как остановилось время. Про сны Адама не было ни слова ни в одном документе. Ни в досье — он читал его первым. Ни в донесениях поста — он проверял лично. Ни в протоколе сегодняшнего совета. Про коридор знали четверо живых: он сам, двое родителей и Тарик Аль-Фахри. Про дверь — он не знал даже сам.

— Какая дверь, Витторио? — спросил он очень ровно.

И Витторио Скарпа, казначей ордена, сорок лет не совершавший ошибок, понял свою — на полсекунды позже, чем её понял Лоренцо. Что-то дрогнуло в сухом лице и закрылось, как закрывается сейф.

— Фигура речи, — попытался отшутиться он. — Спокойной ночи, магистр.

Дверь зала затворилась за ним беззвучно — петли в этом доме смазывали шесть веков.

Лоренцо сидел один, под четырнадцатью портретами, и в наступившей тишине его старое сердце считало то, что отказывался считать разум.

Про дверь не знал никто.

Никто из людей.

Глава 6

Дом на сваях

Самолёт был небольшой, белый и «без