Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Меня зовут Тарик Аль-Фахри, — представился он. — Ваш орден называет то, что я возглавляю, Культом Пустоты. Название не наше, но пусть, спорить о словах я не буду. Да, это я организовал то, что произошло в Таиланде, Лаосе и Мьянме. Сотни людей. Я называю вам цифру сам.

— Вы говорите это так, — голос Агаты был тихим и очень чистым, — как будто явка с повинной делает вас честным человеком.

— Нет, мадам. Явка с повинной делает меня человеком, которому незачем врать. Это разное. Честным я быть не претендую. Пятнадцать минут пошли. Спрашивайте, или я начну сам.

— Начинайте, — перехватил инициативу Антон. — Почему мой сын?

— Я предлагаю начать с другой стороны, — парировал Тарик. — Вам объяснили, чем занимается орден? Хранители баланса? Их типовое объяснение говорит в том, что Форма, предлагая сделку, не показывает всех последствий и всех альтернатив, а они следят за тем, чтобы Она не подменяла человеку выбор. Честность договора. Так?

Антон не ответил, но это и был его ответ.

— Я знаю эту доктрину наизусть, месье Леван. Я слышал её от людей ордена много раз. И она даже не лжива, в ней всё правда, кроме главного. Орден охраняет «честность» сделки. Заметьте, только самой сделки и момент подписи. А теперь спросите себя, задавали ли вы им когда-нибудь вопрос, что происходит с теми, кто заплатил? Не с выжившим отцом, не с исцелённым ребёнком, а с платой. Куда она уходит? Где хранится? Кем или чем становится? — Тарик развёл руками, медленно, чтобы Леваны не увидели в его жесте угрозы. — Вы не задавали. И никто не задаёт. А орден никогда не отвечает на эти вопросы потому, что не знает и знать не хочет. Много сотен лет они стоят у окошка кассы и проверяют, честно ли оформлен договор, но в подвал банка не спускался ни один из них. Нотариус, который безупречно заверяет договор рабства, мадам. Вопрос лишь в том, утешает ли это раба?

— А ваша легенда? — спросил Антон. — У вас ведь тоже есть. «Великий Разрыв». Освобождение. Чем ваши догматы лучше?

— Тем, что я видел лично. — Тарик произнёс это без нажима, буднично, и от этой будничности по комнате прошёл холод. — Мне тогда было всего двенадцать. Я не вступал в секту, не читал манифестов, а молился у постели умирающего отца. Она ответила. Я заключил сделку и спас его. А ночью другая, неизвестная мне до сих пор, сила показала мне, где хранится плата. Коридор, месье Леван. Без конца и без начала. Стены из лиц. Мой прадед. Моя прапрабабка. Все, кто когда-либо платил по счетам моей семьи, до сих пор стоят там. Не метафорически. Не «душа упокоилась». Стоят. С открытыми глазами. Десятки лет, четыре тысячи ночей я пытался забыть, но так и не смог. Всё остальное — деревни, символы, ваш список — выросло из одной той ночи.

Агата сидела неподвижно.

— Зачем вы рассказываете это нам? — спросила она.

— Затем, мадам, что вы оба думаете сейчас об одном и том же и боитесь произнести. — Тарик впервые наклонился вперёд. — Вы думаете, откуда этот человек знает, что снится нашему мальчику?

Тишина случилась такая, что стало слышно, как далеко в детской, за двумя дверями, щёлкнула очередная деталь конструктора.

— Ни я, ни мои люди не трогали вашего сына. Те две минуты контакта на площадке были своеобразной разведкой, и это была моя ошибка, я её признаю. Но к самим снам мы не имеем никакого отношения. Подумайте, зачем мне красться в сны ребёнка, если я стою в вашей гостиной? Источником снов является Форма. Она нашла его раньше всех нас, мадам. Она показывает ему коридор месяц, каждую ночь, наращивая дозу, как наращивают дозу лекарства. Сначала — просто коридор. Потом — лица. Потом кто-то из лиц становится знакомым, родным, кем-то, кого ему жалко. А потом… — Тарик посмотрел на Антона, — потом появляется дверь. Спросите его про дверь, месье Леван. Спросите его сегодня. Если двери ещё нет, то у нас ещё есть время. Если дверь уже есть…

Он не закончил, потому что закончить пришлось Антону у себя в голове, где всю ночь лежали слова сына, записанные взрослой рукой: «Мозг рисует коридор и не рисует дверь».

Он рисовал коридор без двери.

— Что будет, когда он её откроет? — спросил Антон. Голос сработал не с первого раза.

— Не знаю, — признался Тарик. — И, я уверен в том, что и орден не знает. По доступной мне информации, нет задокументированного факта о вхождении. Открывается она только изнутри сна. Только избранным людям. И каждую ночь, пока мы разговариваем, решаем, взвешиваем, ваш сын стоит к ней на шаг ближе. — Тарик выпрямился. — Я пришёл предложить единственное, что можно противопоставить двери, которую открывают вслепую. Показать ему всё наяву. При мне, при вас, под контролем, с возможностью остановиться в любую секунду. Правду вместо приманки.

— Он ребёнок! — Агата встала. Чашки на столе звякнули. — Вы говорите «показать ему всё». Вы понимаете, что «всё» — это то, от чего вы сами, взрослый, бьётесь в припадке десятки лет? Он ре-бё-нок. Ему семь. Он боится варёного лука!

— Он единственный, мадам, — пресёк Тарик тихо. — Простите меня. В этом никто не виноват. Ни вы, ни он, ни даже я. Но он единственный человек из восьми миллиардов, у которого есть выбор, которого нет больше ни у кого. Всё, о чём мы можем спорить, — это узнает он о своём выборе от Неё, во сне, где никто из нас не сможет его защитить… или наяву, где сможете вы оба.

И тогда из коридора, со стороны детской, раздался голос:

— Мам. Пап. — Адам стоял в дверях гостиной, в носках, с деталью конструктора в руке, и смотрел на Тарика. — Это же он проходил тогда ночью под нашими окнами. Я его видел.

В гостиной стало очень тихо. Антон смотрел на сына и видел, как за одну секунду рушится ещё один этаж его представлений о собственном доме. Ночью под окнами. Адам видел его ночью под окнами и промолчал. Сколько ещё этажей в этом доме, о которых он не знает? Сколько ящиков с несказанными словами?

— Адам, — начала Агата, — иди в свою комнату, мы…

— Нет, — остановил Агату Тарик.

Он произнёс это негромко, но так, что все посмотрели на него. Он медленно поднялся с кресла и сделал то, чего Антон не ожидал. Тарик отступил на шаг, увеличивая расстояние между собой и