Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

Тишина в комнате стала вакуумной, как в самолёте, когда закладывает уши.

— Они ищут того, кого Она «не видит»? — услышал Антон себя. — Шестьсот лет. Как минимум.

— Да.

— А год назад мой сын… — метроном внутри наконец сорвался, — … мой сын стал единственным человеком на земле, который подходит. И если ты, старик, глядящий на мир из римского окна, сумел это понять, то человек, который умеет вскрывать Ей вены и читает Её язык лучше тебя…

Он не договорил. В голове промелькнуло. «Оба дня мне не нравятся. И вчера, и сегодня». Вчерашний Голос Агаты, из телефона, — ударил его поперёк всей римской комнаты. Слишком звонкий голос, каким она сказала «всё в порядке». Антон резко встал так, что стул опрокинулся.

— Дай телефон. Мой не берёт ваш этаж, ты сам говорил, у вас тут глушилка, дай телефон, Лоренцо, быстро.

Гудки шли долго. Антон успел досчитать до девяти, он поймал себя на том, что считает, как сын.

— Алло?

— Это я. Слушай меня и не говори «всё в порядке». — Он держал трубку двумя руками. — Вчера. Что было вчера, Агата? Ты сказала, что «оба дня мне не нравятся». Я в Риме, я могу только слушать, поэтому — говори.

Пауза была короткой. Потом Агата заговорила. Заговорила ровно, быстро, как отчитываются врачи на пятиминутке, и от этой её собранности Антону стало страшнее, чем от любых слёз.

— Вчера на площадке с Адамом заговорил незнакомый мужчина. Три минуты, может, меньше. Я подняла глаза от телефона, а он стоит у корабля на детской площадке. Обычный, в куртке, я бы не заметила… Антон, я заметила, потому что Адам с ним разговаривал так, как разговаривает только с тобой. Я быстро побежала к ним, но он успел скрыться. Не ушёл. Я проверила потом все выходы, там два выхода. Исчез.

— Что он сказал Адаму?

— Адам говорит, что мужчина разговаривал с ним о корабле на площадке. — Пауза. — Он врёт, Антон. Он врёт мне в глаза так же, как ты, — из любви. У вас даже выражение лица при этом одинаковое.

Антон закрыл глаза. В трёх метрах от него стоял Лоренцо и не делал вид, что не слушает, — слушал, старый разведчик, и мрачнел с каждой секундой.

— Собери сумки, — сказал Антон. — Себе и ему. Никакой школы завтра. Я вылетаю сегодня, ночью буду дома.

— Антон. — Голос жены впервые дрогнул. — Это ведь не…? Это снова… то?

— Я не знаю, что это. — Полуправда номер сто. — Я знаю, что я вылетаю. Запри дверь и не открывай никому, кроме меня. Никому, Агата. Даже тем, кого знаешь.

Он положил трубку. Лоренцо уже писал что-то на листке, который появился на пустом столе за весь разговор.

— Борт ордена уже готовят в Чампино, взлёт через два часа, — сказал он, не поднимая головы. — В Париже вас встретят мои люди. Настоящие мои, проверенные лично, список из четырёх имён, остальным не верь, даже если покажут все пароли. С этой минуты у твоего дома будет пост.

— Твой пост стоял у моего дома год, — сказал Антон. — Он не увидел человека, который вчера три минуты разговаривал с моим сыном посреди детской площадки.

Лоренцо перестал писать.

— Да, — сказал он тихо. — Не увидел.

Антон взял конверт со стола, задержался в дверях. Старик сидел под лампой. Сейчас он выглядел маленьким, очень старым, с непочатой граппой. Лоренцо смотрел на него снизу вверх, и во взгляде его было то, чего Антон не видел у него никогда. Он ждал удара. Не фигурально. Он написал ту записку всерьёз.

— Я не ударю тебя, Лоренцо, — сказал Антон. — Тебе было бы легче.

И вышел.

* * *

В Париже, в съёмной квартире, где из мебели были три стула и карта города на стене, Пьер докладывал стоя.

— Контакт длился две минуты десять секунд. Мягкий, на людях, как заказывали. — Он говорил сухо, по-военному, но Тарик слышал под сухостью то, что не вписывают в рапорты. — Учитель, я работал с детьми в четырёх странах. Я был готов к семилетнему, но там не было семилетнего.

— Поясни.

— Адам распознал меня раньше, чем я подошёл к нему. Он видел всех взрослых на площадке, выходы, кто чей родитель. Он определил, что я «не чей-то папа», за первые тридцать секунд. Он не испугался, а внёс меня в свой список. — Пьер немного помедлил. — И ещё. Когда я сказал про «особенный», то он не спросил «почему я». Обычно все люди спрашивают «почему я». Он спросил: «откуда ты знаешь». Понимаете разницу? Он давно знает, что особенный. Он проверял, кто ещё в курсе.

Тарик стоял у карты. Париж лежал перед ним паутиной улиц.

— Что ты успел ему сказать? — спросил он.

— Наш разговор закончился на фразе «и скоро ты сам всё увидишь», учитель. Потом мать меня заметила и мне пришлось удалиться.

— Хорошо. — Тарик коснулся карты. — Ему семь. Ему нельзя обещать. Ему можно только показать и спросить.

Амели, сидевшая на третьем стуле с закрытыми глазами, открыла их:

— Отец вернулся. Сел час назад, борт ордена. У дома с полуночи пост. Четверо профессионалов от ордена. Работают чисто. Окно закрылось, Тарик. Следующего мягкого контакта не будет. Теперь либо через них, либо никак.

— Знаю. — Тарик отвернулся от карты. Лицо у него было спокойное — то страшное спокойствие, которое появлялось перед каждой точкой на карте. — Никаких «через них». Никаких агентов, никаких площадок. Довольно.

— Что готовить?

— Ничего. — Он снял с вешалки серое пальто. — Я пойду сам. Днём. К двери. И позвоню в звонок.

Амели встала:

— Они возьмут тебя на пороге.

— Не возьмут. — Тарик надел пальто. — Человек, который хочет украсть ребёнка, не звонит в дверь. Я приду при родителях, при их посте, при их ордене и попрошу разрешения поговорить. Правда — единственное, чего никто из них не ждёт. — Он остановился в дверях и добавил, уже не Амели, а себе: — И единственное, что у меня есть.

* * *

Лоренцо спустился в архив за полночь. Он знал, что застанет там свет, поскольку Бартоломео давно не спал по ночам. В таком возрасте сон становится короткой формальностью. Монах сидел, как всегда, в дальнем конце длинного стола, под зелёной лампой, с лупой, которой почти не пользовался. Она была, скорее, уступкой врачам, а не глазам.

— Он улетел? — спросил Бартоломео, не оборачиваясь.

— Улетел.

— Лоренцо. Я пришёл сюда мальчиком при магистре Верчелли. Я пережил четырёх магистров и готовлюсь пережить пятого.