Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Простите, мадам, но если вы отправите его сейчас в комнату, вы сделаете то же, что делает Она. Решите за него, что ему видеть, а что нет. — Он посмотрел на Агату. — Он всё равно услышит. Через дверь, через щель, через ваши лица за ужином. Дети слышат всё, просто мы выбираем, услышат они правду целиком или обрывками. Обрывки страшнее.

— Не учите меня растить моего сына, — перебила его Агата, но Адама не отослала.

Адам прошёл в комнату, не к родителям, как ждал Антон, а на середину, на ничью землю между диваном и креслом, и остановился напротив Тарика. Задрал голову. Они смотрели друг на друга. Семилетний мальчик с деталью конструктора в кулаке и человек, которого искали орден и спецслужбы десятков стран.

— Ты тоже видишь коридор? — спросил Адам.

— Видел, — ответил Тарик. — Один раз, в юности. Мне было тогда всего двенадцать. Больше мне его не показывали, и спустя годы я вижу его только в памяти. Это хуже.

— Там твоя семья?

— Да. Прадед. Его мать. Ещё люди, чьих имён я не знал.

— Ты хочешь их выпустить?

— Да.

Антон стоял и не дышал. Он присутствовал при разговоре, невозможном ни с одним из взрослых. Его сын допрашивал главу Культа Пустоты короткими предложениями, как следователь, у которого мало времени, и страшный человек отвечал односложно и честно, как отвечают под присягой. Никто никогда не разговаривал с Адамом на равных о самом главном. Вот как это, оказывается, выглядит.

— А тётя? — спросил Адам.

— Какая тётя?

— В коридоре. Солдатская одежда, пахнет дымом. Она моя пра-пра… — он сбился, — она папина бабушка. Ева. — Адам помолчал и добавил очень просто: — Вчера там появилась дверь. Я хотел подойти, а тётя Ева подняла руку и произнесла слова: «Не открывай». Она никогда раньше не двигалась. Никто из них никогда не двигался.

Антон увидел, как изменилось лицо Тарика. Это длилось долю секунды, но Антон, всю ночь смотревший на людей, которые умеют держать лицо, успел заметить, что под спокойствием прошла трещина. Не страх. Изумление. Человек, который знал об этом коридоре больше всех живущих, услышал что-то, чего не знал.

— Тетя заговорила с тобой и сказала не открывать? — повторил Тарик медленно. — Она предупредила тебя? — Он опустился на одно колено. Опустился не театрально, а тяжело, по-настоящему, чтобы глаза оказались вровень с глазами мальчика. — Послушай меня, Адам. Мы сотни лет считали, что те, кто заперт внутри Формы, не могут ничего. Что они как… фотографии, которые висят на стене. Если твоя прабабушка смогла поднять руку, то значит, мы знаем не всё. Значит, там, внутри, кто-то ещё борется против Формы. И значит, всё, что я собираюсь сделать, ещё важнее и ещё опаснее, чем я думал. Я не буду тебе врать. Я не знаю, что за дверью. Но я знаю, что Она открывает такие двери не для тебя. Для себя.

— Хватит! — прокричала Агата. Голос у неё был испуганный. — Хватит. Вы получили свои пятнадцать минут.

— Ещё не всё, мадам. — Тарик поднялся с колена, но остался стоять. Теперь он обращался к обоим родителям поверх головы мальчика. — Я раскрыл вам про дополнительные сведения о Форме. Про себя вы знали до моего прихода. Осталась третья сторона. Правду о ней вам не расскажет никто, кроме меня. Все остальные, кто мог бы, служат её интересам. — Он выдержал паузу. — Вчера в восемнадцать часов в штаб-квартиру ордена в Риме поступил запрос на полное досье вашей семьи. Генеалогия, адреса, распорядок дня, схема охраны вашего дома. Гриф совета. Спросите себя, мадам, зачем это совету ордена?

— Откуда вы это знаете? — спросил Антон очень тихо.

— Оттуда же, откуда моя организация знает всё об ордене сотни лет. — Тарик не стал прятаться за уклончивостью, и это было страшнее уклончивости. — В их структуре есть наши люди, чьи семьи платили. Правда просачивается, месье Леван. Но сейчас важно не это. Важно, что совет хорошо умеет вести счет. И задача, которую они в настоящий момент обсчитывают, звучит просто. Весь замысел нашего, так называемого культа, строится на одном ребёнке. Охранять ребёнка выйдет дорого, долго и ненадёжно. Альтернатива — дешева, быстра и надёжна. Это решение навсегда.

— Они не… — Агата не договорила. — Лоренцо никогда…

— Лоренцо — это всего лишь один голос, — сказал Тарик. — Один старый усталый голос в совете, где голосов больше. И заметьте, мадам, я не прошу верить мне. Мне вообще не нужно, чтобы вы верили мне на слово. Проверьте сами.

И Агата сделала то, чего Антон не забудет до конца своих дней. Она моментально пересекла гостиную, спокойно взяла с холодильника серую рацию и сказала в неё:

— Говорит Агата Леван. Соедините меня с Римом. С Бенедетти. Лично.

Пост внизу молчал три секунды, видимо, инструкция не предусматривала вовлечение в разговоры мадам Леван, потом зашуршало, и сквозь шорох далёкого шифрованного канала прозвучал знакомый старческий голос:

— Агата? Что-то случилось с Адамом? Антон рядом?

— Рядом. — Она смотрела при этом не на рацию, а на Тарика, и глаза у неё были, как у хирурга над разрезом. — Лоренцо, у меня один вопрос, и мне нужен ответ длиной в одно слово. Вчера кто-нибудь из вашего совета запрашивал досье на мою семью? Со схемой охраны моего дома?

Тишина в эфире имеет свой цвет. Эта была белая, как простыня.

— Агата, послушай меня, — сказал наконец Лоренцо. — Я контролирую ситуацию. Я задержал…

Она опустила рацию, не дослушав. Клацнула кнопка отбоя. В гостиной стало слышно, как на кухне капает вода из крана. Антон всё собирался поменять прокладку, целый год собирался, в той жизни, где самой большой бедой дома был кран.

— Он ответил «задержал», — произнесла Агата в пустоту. — Не «нет». Не «что за бред». «Я задержал». — Она резко развернулась к мужу, и Антон увидел, что её внешнее спокойствие разлетается в разные стороны от ядерного взрыва, идущего изнутри. — Антон. Они прислали запрос на нашего сына. Как на… объект. Вчера вечером, пока ты сидел у него в кабинете, пока он говорил с тобой красивыми словами, этажом ниже их канцелярия уже обрабатывала бумагу.

— Агата… я не…

— Давай убежим. — Агата сказала это быстро, почти шёпотом, схватив его за рукав, и весь её собранный, взрослый, переводческий словарь осыпался до двух детских слов. — Слышишь? Прямо сегодня. У меня три языка, у тебя навыки, которые будут нужны в любом городе мира. Новые имена. Мы уже почти собрались. Уедем сами, никому не скажем, ни ордену, ни ему, — она на секунду забыла