Тайна дома на холсте - Юлия Владиславовна Евдокимова

во мне таких противоречивых эмоций — раздражение, нежность, тоску и гнев. Он бросал мне вызов и сбивал с толку, и как только мне казалось, что я понимаю, кто он и чего хочет, он тут же делал что-то, чтобы изменить моё мнение.

В один момент он бессердечно отворачивался от меня, а в следующий — смотрел с такой нежностью, что мне стоило огромных усилий, чтобы не броситься ему в объятия. Я не понимала его, как и свою реакцию на него, — и это меня раздражало, настораживало и вызывало немалую обиду.

Как он писал! Он запечатлевал образы на холсте, отмечая детали, которые другие никогда бы не заметили, даже если бы часами смотрели на одну и ту же сцену.

Порой казалось, что люди на его картинах живут своей жизнью: вот только что никого не было возле ущелья — и вдруг на твоих глазах появляется фигура странника. Добавьте к этому невероятную красоту пейзажей — и вы поймёте, что в его холстах жило волшебство.

Благодаря ему я занялась живописью. И пусть мои картины были лишь жалким подобием настоящего искусства и я никому их не показывала, я продолжала рисовать.

В то лето, которое казалось таким далёким, Вересаев с удовольствием проводил уроки на открытом воздухе.

В тёплые, сухие дни он провожал меня на один из холмов. Иногда мы несли мольберты и холсты, иногда только альбомы для эскизов, но неизменно в хорошую погоду мы брели по окрестностям, чтобы запечатлеть ту или иную сцену кистями или углём.

Поначалу я ненавидела эти вылазки, желая оставаться дома, веселиться и заниматься всем, что придет в голову. Я никогда не могла усидеть на месте. Пейзажи… Они оставляли меня с чувством разочарования и полной неспособности к живописи.

Однажды днём в конце июня, после очередной неудачной попытки запечатлеть свет, движение или жизнь в пейзаже передо мной, я бросила кисть с криком отчаяния. Меня так и подмывало сорвать холст с мольберта, бросить его на пол и растоптать; беда в том, что подготовка новых холстов требовала времени и усилий, и я не хотела тратить впустую уже натянутые и покрытые отвратительным грунтом.

— Зачем вы заставляете меня это делать? — возмущалась я, расхаживая взад-вперёд по тесному кругу перед мольбертами. — Вы же знаете, что я не умею писать пейзажи.

Он молча наносил краску, наклоняясь к своему холсту. Потом выпрямился.

— Потому что вам ещё предстоит освоить некоторые навыки.

— Но я не хочу рисовать пейзажи! Я не знаю, как это делается, — я всё больше злилась от его спокойствия.

Он отошёл на шаг, чтобы оценить свои старания.

— Возможно. Но всё же есть элементы написания пейзажа, которые применимы к человеческой жизни.

Я упёрла руки в бока:

— Например?

Он поднял взгляд, и щеки мои покраснели.

— Свет и тень. Тон и глубина оттенков. Текстура.

— Вы говорите о… жизни? Этому нельзя научиться.

Он покачал головой:

— Вы можете научиться тому, как солнечный свет влияет на ваши объекты. Как он насыщает цвет или искажает текстуру.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, прежде чем я успела что-либо сказать:

— Все навыки, которые вы освоите, рисуя пейзажи, пригодятся и в жизни. Вы почувствуете жизнь так, как никто другой.

— Но делать то, что у меня плохо получается, совсем не весело.

Уголки его губ изогнулись в улыбке.

— Всё в порядке. Можете говорить, что думаете.

— Искусство требует… терпения. А у меня его нет. Также, как и жизни. Отец говорит, что я перескакиваю с одного на другое и во мне нет чувства ответственности. А жизнь нельзя прожить легко.

В его глазах заиграл смех:

— Что ж, мне жаль это говорить, но вы неизбежно столкнётесь с чем-то, что создаст вам трудности. Даже у гениев есть свои слабые места. Главное — не позволить этим досадным моментам остановить вас. Проявите настойчивость — и от этого вы станете лучше во всех отношениях.

Веселье исчезло из его глаз, а улыбка стала грустной, словно он представлял, куда меня заведёт будущее.

— Вот, посмотрите, — сказал он, указывая на листья моих деревьев. — Ваше чувство тени и чёткость значительно улучшились за последние несколько недель.

Я моргнула, глядя на размытые пятна листвы на холсте.

— Правда?

— Безусловно.

— Но лес всё ещё выглядит мёртвым. Как сплющенный, безжизненный… слизень.

Он усмехнулся:

— О, всё не так уж плохо. Уже намного лучше того, что большинство когда-либо сможет достичь. Но в любом случае, вы не хотите рисовать пейзажи. Вы сами так сказали. Так что перестаньте так волноваться. Воспринимайте их как упражнения и сосредоточьтесь на мазках, на игре света. — Он указал на прекрасную панораму вокруг нас. — И наслаждайтесь солнцем.

Я вздохнула, смиряясь. Живопись — то же самое, что жизнь? И научившись различать тона, свет и тьму, я смогу делать так же и в жизни? Интересно.

— Теперь, — сказал он, протягивая мне кисть, — изучите, как солнечный свет отражается от ручья, и попытайтесь воссоздать это.

Я взглянула на плоскую сине-серую полосу воды, изображённую на моём холсте, и кивнула.

Вересаев был превосходным учителем. Терпеливый, понимающий и гораздо лучше всех остальных мотивирующий меня делать то, чего я не хотела. Но счастье не может длиться вечно. Это был ещё один урок жизни для четырнадцатилетней девочки. Месяц его пребывания на Кавказе подошёл к концу.

Как я ни старалась делать вид, что мне все равно, выходила к завтраку с воспалёнными от ночных слёз глазами. Моя первая любовь оказалась безнадёжной и бесполезной. Но как многому она меня научила! Даже матушка однажды отметила, что я стала более рассудительной.

Порой, даже выйдя замуж, я представляла, что однажды мы встретимся. Изменился ли он? Научился ли светскому общению? Как пройдёт эта встреча? Узнает ли он ту девочку с Кавказа, которую научил различать свет и тьму не только в живописи?

И вдруг, в одно мгновение, я узнаю, что он оказался нашим соседом в Койволе, а главное — у него есть жена. Теперь меня сжигало нетерпение.

Какая она, женщина, изменившая его жизнь, заставившая отказаться от своей миссии? Стоит ли она такой жертвы?

* * *

Я чуть не пропустила Агриппу — долго прихорашивалась, то так, то этак зачёсывала волосы. Неужели я ей уступлю? Хотя чего я добиваюсь… Я оставила всё как есть и спустилась вниз.

— Агриппина Александровна, представляю вам мою дочь