Искатель, 2007 №1 - Станислав Васильевич Родионов

— Родниковая вода.

Инга все делала сноровисто. Когда она сняла крышку с фаянсовой банки, я понял, какой она задумала опыт. Ибо в кабинет ворвался аромат свежемолотого кофе, осторожный и как бы неуверенный.

— Сергей Георгиевич, вы же не кофе пьете, а жженую пробку.

— А вы что принесли?

— Кофе «Амбассадор», колумбийская арабика. Выращивается на высоте две тысячи метров над уровнем моря, зерна отбираются вручную…

Она включила агрегат, который заурчал самодовольно, и теперь неуверенный аромат сменился прямо-таки кофейным духом, повисшим в кабинете, как восточный зной. Он наверняка проник в коридор, поскольку ни дверям, ни стенам его не удержать. Я поерзал: что подумают граждане, ожидающие приема у прокурора района? СМИ убедили людей, что из наших кабинетов должно пахнуть кровью и порохом, а тут «оборотни в погонах» попивают «Амбассадор».

Она протянула мне чашку:

— Но вообще-то дело не в зернах, а в способе приготовления. Видите пленку?

— Да, плавает.

— Эспрессо, готовится под давлением. А я сделала ристретто: как эспрессо, но воды в два раза меньше.

Я сперва пригубил, а затем глотнул полномасштабно. Меня как окатило душистым жаром. Покрепче вина. Но не в коня корм. Инга пила без сахара, как настоящий знаток. Я, как ненастоящий, любил не только с сахаром, но и со сгущенкой. Лезть в шкаф за пачкой рафинада не решился, Инга что-то говорила о кофе по-арабски и кофе маккьято, «испачканный» двумя ложками молочной пены, а я дивился на агрегатик. Маленький, компактный, а у него и давление, и температура, и пенка…

— Вообще-то, Сергей Георгиевич, аромат и вкус кофе зависят от настроения пьющего.

— Именно, — не то согласился, не то спохватился я. — Наслаждаемся, а работа стоит.

— Вчера я весь день изучала данное вами дело. Отменный пример для моего диплома. Только я не поняла… Вы же следствие закончили и составили обвинительное заключение?

— Да.

— Почему же прокурор его не утверждает?

— Догадайтесь.

— Потому что девушка сама села в его машину?

— Нет.

— Потому что пошла к нему домой?

— Нет.

— Пила с ним вино?

— Нет.

— Танцевала?

— Нет.

— Тогда не знаю…

Кофе и верно, того — «Амбассадор». Ко мне приливала энергия. Захотелось пройтись по кабинету, говорить, спорить и даже сказать что-то умное. В Ингиных глазах прибыло черного блеска. От кофе или от темы разговора?

— Инга, протокол допроса матери потерпевший читали?

— Все листы дела изучила.

— Что мать говорит?

— Удивляется, что на дочь напали.

— А как удивляется, как?

— Денег и золотых украшений у дочери не было…

— Ага, и добавляет: «Девушкой она не была». Вот!

— Не врубаюсь…

— По народным понятиям насилие женщины связано с потерей девственности. А если ничего не потеряла…

— И прокурор так считает?

— Он говорит, что гулящую изнасиловать нельзя. Она слишком покладиста. А потерпевшая была вроде проститутки.

Наш разговор вдруг показался мне пустым и ненужным. Диплом она напишет, а следователем работать никогда не будет, и эти криминальные казусы ей ни к чему. И разве с красивыми женщинами говорят об изнасиловании?

— Инга, а если еще по чашечке?

Зазвонил телефон. Бесстрастный голос майора Леденцова сообщил:

— Сергей, мы гробик нашли.

— Гробик с чем?

— Пустой.

Самую суть он рассказал. Надо срочно делать официальный обыск. Нужна санкция. На месте ли прокурор?..

По сосредоточенному взгляду Инги я понял, что она спросит о разговоре с майором. Гробик, санкция на обыск… Но она не спросила, а предложила:

— Сергей Георгиевич, а что, если «Амбассадором» угостить прокурора?..

22

Обыски я не люблю сильнее, чем осмотры мест преступлений. Распахивание шкафов, отмыкание замков, ворошение белья… Составление длинного протокола с нудным перечнем мебели, одежды, посуды и десятка предметов, которых в каждой квартире не счесть. Есть понятие «вторжение в частную жизнь». Так вот обыск — это вторжение в интимную жизнь, и все происходит на глазах людей: понятых, подозреваемого и членов семьи.

Здесь только понятые. Но другие трудности покруче: искать наркоту в квартире — что копейку, оброненную в лесу. Дозу героина можно спрятать в наперстке, можно среди спичек в коробке… Дело не для очкарика, поэтому я возложил его на Леденцова и капитана — они глазастее меня. Вот гроб крупнее. Я измерил его вдоль и поперек, сфотографировал, обнюхал, попробовал определить материал — темный дуб. Видимо, мнительность, но мне почудился запах тления.

Сделав общее описание квартиры, я занялся другой работой — допросом жильца. Тот с удовольствием подсел к кухонному столу, где я разложил бланк протокола.

— Следователь, зови меня просто Самсонычем.

Я кивнул; морщинисто-багровое лицо пенсионера казалось раздраженным: то ли от старости, то ли от жизни, то ли от водки.

— Что поделываешь на пенсии? — как обычно, начал я издалека.

— Телевизор гляжу, но только старые комедии. Совре-менные-то шибко кровавые, а рекламу я не понимаю.

— Из дому-то выходишь?

— В магазин за жратвой да куревом.

— Ну, а отдохнуть, в кино, в гости?

— Есть места поинтереснее.

— Какие же?

— Хожу на помойки.

— Собираешь… стеклотару?

— Любуюсь.

— Чем?

— Теперь же не помойки, а музеи жизни современных господ. Чего только не выбрасывают, мать их в трещину! Мебелью хоть квартиру обставляй. Холодильники, посуда, одежда…

— Видимо, все негодное?

— Ни тютельку! Приемник я из бачка выудил… играет и поет.

— Почему же выбросили?

— А не по моде.

Самсоныч оказался не только разговорчивым, но и нервным. Лицо сделалось каким-то полосатым: кожа на складках порозовела, а меж ними белела. Общих тем лучше не касаться и перейти к главному. Я надеялся, что он скажет мне больше, чем капитану Палладьеву.

— Самсоныч, какие у тебя отношения с Роголенковой?

— С Иркой-то? Следователь, ты о чем? Это раньше мне хотелось за бабу подержаться, а теперь иду по коридору и хочется подержаться за стенку.

— Вы хотя бы разговариваете?

— О чем? Я пенсионер, а Ирка олигахерша.

— Кто?

— Олигахерша, она туфли покупает в Лондоне.

— И живет в такой квартире?

— Тут у нее перевалочный пункт.

— Чего переваливает-то?

— Вот мамашу свою мертвую перевалила.

Он сам коснулся главного. Разговаривать на кухне нам никто не мешал. Понятые сидели в передней, опера копошились в комнате Роголенковой. Если и были наркотики, то вряд ли она их держит в местах общественного пользования, где бродит нетрезвый сосед. Впрочем, я не раз убеждался, что прячут там, где век не подумаешь. Вспомнилась квартира. Первая дверь металлическая, вторая якобы деревянная, сделанная из тугих пачек долларов на три миллиона и обшита декоративным пластиком.

— Самсоныч, говоришь, мамашу перевалила… Сам видел?

— Как тебя. Аккуратная высушенная старушка, которую я видел неоднократно.

— В каком смысле «неоднократно»?

— Сперва здесь, на поминках. Потом на кладбище.

— Не похоронили?

— Неужели ушла?