Последнее убежище - Клеменс Мишальон

– Все нормально, – бормочет Габриэль.

Он держит меня обеими руками за виски. Открываю глаза. Наверняка знакомое до боли лицо брата поможет мне оклематься. Вот старый шрам на подбородке – двадцать два года назад Габриэль поскользнулся на мокром полу и ударился о стол. Черное пятнышко на виске, которому он не придавал значения до двадцати одного года – лишь тогда у нас появилась возможность обратиться к доктору. Мы совсем разные: у меня оба глаза карие, волосы темнее и нос более вздернутый. У него обычный подбородок, а у меня чуть выдвинут вперед. И все равно неуловимо похожи – русыми волосами, овалом лица и, что самое главное, манерой держаться, речью и походкой. Так бывает у людей, которые выросли вместе.

Долгие годы лицо Габриэля привязывало меня к миру и к самой себе. Смотрю ему в глаза – голубой и карий – и мысленно падаю в пустоту.

Полное ощущение, что подо мной больше нет ни шезлонга, ни пола. Нет отеля, нет пустыни, и мира тоже нет. Я погружаюсь в необъятное ничто.

– Приляг, – советует Габриэль и закидывает мои ноги на шезлонг.

Завожу руки за голову, пытаясь расслабить грудную клетку, однако кто-то мягко опускает их обратно – ага, для нормализации кровообращения.

Вокруг нас собираются люди, и мне становится неловко.

Хорошо, что меня положили, – так точно стало лучше. Шум в ушах стихает, дышу я равномерно, хотя и слишком часто. Так или иначе, приток кислорода делает свое дело. Разглаживаю мокрую от пота футболку. Ура, снова могу двигаться!

– Спасибо… – шепчу я, приподнимаю дрожащую руку, успокаивая собравшихся, и лгу на ходу: – Это все жара.

Вижу сквозь щелочки глаз, как кивает и отходит в сторону Ласло. Толпа постепенно рассасывается, и я сажусь.

– Ну, порядок? – спрашивает стоящий на коленях Габриэль.

– Да-да, все будет хорошо.

Дыхание наладилось. Повременив несколько секунд, Габриэль встает и возвращается к своему шезлонгу.

Я сглатываю ком в горле, и сердцебиение потихоньку приходит в норму.

На краю сознания бьется какая-то мысль, однако я никак не могу поймать ее за хвост. Габриэль рядом, дети плавают в бассейне, взрослые снова сидят в телефонах. Вроде ничего необычного не происходит.

Разве что…

Я невольно вытягиваю шею.

Ага, помощник шерифа Харрис. Стоит у дальнего конца бассейна, придерживая на поясе кобуру с пистолетом. Судя по всему, он присутствовал при сцене моего спасения.

Поняв, что я его заметила, Харрис отводит взгляд.

Глава 13

Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Восемнадцать лет назад

На следующей неделе Эмиль отправился в деловую поездку, и мне представился шанс.

Затаившись в спальном корпусе, я дожидалась подходящего момента. Все уже легли в кровати, и в помещении воцарилась тишина; на улицу никто сегодня выбраться не пытался. Времени на раздумья не было. Я сбросила одеяло и встала с кровати. Выскользнув за порог, направилась к главному зданию, где жил и работал Эмиль.

Целый день я прокручивала в голове порядок действий: жду в общежитии, выхожу наружу, проникаю в офис. Подобная вылазка казалась невозможной, опасной, обреченной на неудачу, однако в реальности все произошло очень быстро, и вскоре я уже стояла перед дверью кабинета. Когда вошла в корпус, она потянула меня, словно магнитом.

Настраивалась на то, что замок будет заперт: думала найти ключ или пробраться внутрь иным способом. Повременив, я для очистки совести повернула ручку, и дверь открылась. Просто открылась, и все.

Эмиль не закрыл кабинет.

Сперва я испытала шок, потом стало стыдно.

Он нам доверял. Рассчитывал, что мы уважаем его правила и личное пространство.

Я замерла в вестибюле, прислушиваясь – не раздадутся ли шаги, не зашуршит ли где-то юбка припозднившейся матери.

Из здания не доносилось ни звука, и я ступила через порог.

Странно было оказаться здесь одной. Я постояла, осмысливая этот факт с неожиданной нежностью. Как же наивен Эмиль…

Да, он – умнейший человек в мире и все же дурачок. Считает себя в безопасности среди женщин, матерей, которых приучил всегда быть начеку…

Я провела ладонью по письменному столу Эмиля. Где я хранила бы деньги на его месте?

Дельных соображений в голову не приходило – у меня-то денег никогда не имелось. У меня вообще ничего не было.

Я запустила руку в подставку для карандашей, коснулась обложки блокнота.

Открыть? А смысл?

Мой взгляд упал на прямоугольный деревянный ящичек, и я приподняла его крышку.

Внутри небрежно лежала всякая мелочь. Пуговицы, отскочившие от рубашек Эмиля, – матери их потом пришивали, несколько леденцов в блестящих обертках (странно: в коммуне никто не ел конфеты). Большой ключ – от внедорожника, как я потом узнала. Эластичные бинты, канцелярские скрепки и…

Да, да!

Монеты! Серебряные и медные монеты!

А под ними, смятые и засунутые в угол, будто они ничего не стоили, – банкноты.

Я потянула одну за уголок. Какая тонкая, хрупкая бумага… Вытащила купюру, потом еще и еще. На одной стояли цифры: двойка и ноль, на двух других – ноль с единичкой. Две десятки, одна двадцатка. Сорок долларов!

Еще глубже лежала целая пачка купюр, каждая по одному доллару.

Какая сумма мне нужна? Сколько стоят таблетки для Габриэля?

Думай, Фрида, думай!

Эмиль явно забыл о банкнотах, завалявшихся в ящичке между пуговицами и леденцами. Сорок баксов и стопка купюр по одному доллару – наверняка не сумасшедшее состояние.

Смелей, Фрида! Ты ведь за этим пришла.

На самом дне ящичка лежал еще доллар, на котором я заметила что-то вроде рисунка. Достав его, поднесла к глазам. Хм, отпечаток от губной помады. На рекламных картинках из внешнего мира, которые нам показывал Эмиль, мы видели женщин с накрашенными губами. Их гибкие тела принимали самые непристойные позы, лишь бы продать людям бесполезные вещи.

Эмиля, с его слов, подобное бесстыдство отталкивало, – и все же он хранил в ящичке купюру с отпечатком губ.

Я рассмотрела ее более внимательно, и перед глазами появилось видение – словно силуэт в тумане. Женщина проводит по губам столбиком помады и прижимает их к купюре. Поцелуйчик… Потом отдает купюру Эмилю, и тот ее принимает, как дорогой подарок. Я не могла разобрать, где происходит эта сцена, но явно в каком-то темном, сыром, наполненном липкими миазмами месте, где мрак рассеивал лишь исходящий от Эмиля свет. Наш прекрасный, чистый Эмиль… Купюра коснулась его кожи, словно отравленная стрела, подумала я.

А ведь в глубине души ему, должно быть, даже понравилось.

У меня защемило в груди. Я была зачарована новой для меня ипостасью Эмиля, лучшего из людей, подвергшегося страшному