Шпионское грузило - Лен Дейтон

должен был проверить ее, и Бернард был одним из тех, за кем они следили. Слава Богу, что она никогда ни в чем не проболталась ему, не доверилась. И дело вовсе не в том, что Бернард не мог бы сохранить ее тайну. У него и так голова была забита ими. Но это касалось непосредственно дома. И такими делами она хотела бы заниматься без участия Бернарда.

— Я предполагаю, вы знаете, что мне дана прямая аварийная линия связи с оперативным руководителем? — Она сказала это мягким убедительным тоном, который как нельзя лучше подходит для начала волшебных сказок, что с вытаращеными глазами внимательно слушает пятилетняя аудитория.

— Знаю, — сказал он. Повернувшись, он одарил ее покровительственной улыбкой. Улыбкой того рода, которой он осенял всех женщин, удостоивавшихся чести быть его товарищами. — И это прекрасная идея.

— Да, так и есть. И я могу пустить в ход эту связь. Если вы, или Чести, или любой из этих тупых идиотов из торговой делегации попробуете приблизиться к кому-то из моих близких, чтобы проверить их, или попробуете отколоть еще какой-нибудь идиотский номер, вам оторвут яйца. Вам это понятно, Мартин?

Она чуть не расхохоталась ему прямо в лицо: рот открыт, глаза вытаращены, трубка застыла в руке. Он никогда не знал ее с этой стороны: для него она обычно играла роль туповатой домохозяйки.

— Понятно? — повторила она, и на этот раз в ее голосе послышалась жесткость и непреклонность. Она решила добиться от него ответа, чтобы раз и навсегда вышибить из него мысль, что с ней можно откалывать шуточки.

— Да, Фиона, — покорно произнес он. Должно быть, он получил инструкцию не выводить ее из себя. Или, может быть, он догадывался, что с ним сделает Центр, если получит жалобу Фионы. Потеря ее означала для него потерю всего, что доставляло ему такое удовольствие.

— И я подчеркиваю — держитесь подальше от Бернарда. Вы любители: вы играете не в той лиге, где Бернард. Он еще с детства был рядом с подлинной подготовкой агентов. Таких, как вы и Чести, он съедает за завтраком, даже не замечая. И нам крупно повезет, если он еще не поднял тревогу.

— Я буду держаться подальше от него.

— Бернард обожает, когда люди принимают его за простака. Таким путем он отлично водит их за нос. Но стоит Бернарду что-то заподозрить… и со мной будет покончено. Он меня на кусочки разорвет. — Она сделала паузу. — И Центр будет задавать вопросы, что случилось.

— Может, вы и правы. — Изображая равнодушие, мужчина поднялся на ноги, громко зевнул, делая вид, что присматривается из-за кружевной занавески к дороге, по которой должен был прибыть курьер.

Возможно, стоило бы посочувствовать старику. Сын блистательного отца, которому без труда удавалось совмещать свои громко декламируемые социалистические убеждения с высоким уровнем жизни и политическими почестями, Мартин так никогда и не смог примириться с фактом, что его отец был всего лишь беззастенчивым жуликом, которому сопутствовала незаслуженная удача. Мартин с мрачноватой серьезностью неукоснительно придерживался своих политических убеждений: прилежно, но без вдохновения изучал труды классиков, без тени юмора оценивая их дружбу. Когда его отец отдал Богу душу в постели шикарного отеля в Каннах, которую с ним делила богатая дама социалистических воззрений, он оставил своему единственному сыну небольшое наследство. Мартин немедленно бросил работу в общественной билиотеке, чтобы, уединившись дома, изучать историю и политическую экономию. Сводить концы с концами на столь скромный доход было нелегко. И впереди его не ждало бы ничего хорошего, не встреть он на политическом митинге шведского ученого, который убедил его, что помощь СССР служит высшим интересам пролетариата, международного социализма и мира во всем мире.

Может, самая жестокая шутка, которую судьба сыграла с ним, заключалась в том, что, после того как его отец прорвался в верхний эшелон среднего сословия, куда и стремился всю свою жизнь, Мартин, получивший образование, несмотря на расходы, был вынужден приспосабливаться к существованию в среде рабочего класса, от которого его отец все время старался дистанцироваться. Его восстание носило тихий и незаметный характер: русские предоставили ему возможность втайне работать над разрушением того общества, к которому он не испытывал никаких чувств. Это тайное понимание своей роли и давало ему силы выносить убогий образ жизни. И частью удовольствия от тайных встреч с русскими и конечно же с законспирированными женщинами должно было быть присутствие мужа или любовника, которых приходилось водить за нос, — лишь в этом случае роман доставлял ему наибольшее удовлетворение, сексуальное или какое-то иное.

Из соседнего здания неожиданно стали доноситься звуки пианино. Это был небольшой коттедж, которые в прошлом столетии строили для сельскохозяйственных работников в Кенте, и стенки у него были тонкие. Сначала донеслась отчаянная рулада аккордов, подобно тому, как тапер в пивнушке предваряет начало выступлений, а затем мелодия вылилась в песню времен Первой мировой войны «Розы Пикардии». Ее мягкие переливы вызвали у Фионы странное ощущение, которое она всегда испытывала, возвращаясь из прошлого в свое время. В прошлом была долгая, мирная и многообещающая весна эдвардианских времен, после которой, как все считали, никогда не наступят холода. И все говорило за то, что они покойно расположились в гостиной, а столетие только начинает свой бег: вокруг был мир 1904 года, когда Европа еще была молода и невинна, а лондонские автобусы двигались на конной тяге, «Дредноут» военно-морского флота Его Величества еще не сошел со стапелей, а Россия только ждала неминуемого наступления Октября.

— Они никогда не опаздывали, — сказала она, еще раз бросив взгляд на часы и заранее прикидывая объяснения, которыми ей придется умиротворять мужа, если он явится домой раньше нее.

— Вам редко приходилось иметь с ними дело, — сказал он. — Вы имели дело со мной, а я никогда не опаздываю.

Она не стала спорить. Он был прав. Она очень редко виделась с русскими: слишком часто за ними был хвост из людей МИ–5.

— И когда встречаешься с ними, такое нередко случается. — Он с удовольствием дал ей понять, насколько важна его роль при контактах с русскими.

Она не могла отделаться от беспокойства из-за того русского, который решил сбежать. Она видела, что он был одинок и подошел к ней под влиянием импульсивного решения. Можно ли считать, что он был частью заговора КГБ? Она видела его только один раз, но он показался ей вполне достойным человеком.

— Такому, как Блум, должно быть, было трудно, — сказала она.

— В каком смысле трудно?

— Работать на чужую страну. Он молод, ему придется потерять жену, и его ждет одиночество. Может, он