Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

на то, что я тебе скажу. Мне это нелегко дается. — Это была фотография очень молодого Дюка, но надпись на ней он сделал для Фрэнка во время приезда в Западный Берлин в 1969 году. Давно. И тут Фрэнк произнес: — Если у тебя есть какие-то сомнения насчет последствий, которые будут иметь для тебя показания Штиннеса, то… то лучше уйди сейчас.

До меня не сразу дошло, что мне говорит Фрэнк.

— Ты хочешь сказать — сбежать?

— Если мы позволим Штиннесу выскользнуть из наших рук, то это ничего не значит. Не Штиннес, так другой придет, потом третий. — Фрэнк сделал вид, будто не слышал моей фразы. — Может, не столь важные, как Штиннес, но и они помогут нашим аналитикам создать единую картину из разрозненных кусочков. — Фрэнк говорил спокойно, миролюбиво, словно он репетировал этот отрывок несколько раз.

Я резко обернулся и посмотрел на него. Я готов был взорваться, но увидел сразу уставшее лицо Фрэнка и подумал, что ему дорого стоило сказать мне такую вещь, поэтому, несмотря на все свое возмущение, я произнес ровным тоном:

— Ты думаешь, что я — советский агент? Ты думаешь, что Штиннес разоблачит меня и поэтому я специально мешаю его вербовке? И вот ты предлагаешь мне сбежать, да, Фрэнк?

Фрэнк взглянул на меня.

— Не знаю, Бернард, честное слово, не знаю.

Он произнес это так, словно был на пределе своих сил.

— Не надо объяснять мне, Фрэнк. Я жил все эти годы с Фионой, не подозревая, что моя жена — советский агент. Даже у самой развязки этой истории я не мог поверить в это. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что это был кошмарный сон и теперь он кончился, и я радуюсь. Потом прихожу в себя и понимаю, что это не сон. Кошмар продолжается наяву.

— Тогда тебе надо заполучить Штиннеса. И сделать это побыстрее, — решительно произнес Фрэнк. — Надо, чтобы он сам себя уговорил перейти к нам. Жил тут один старик, в Райникендорф. Раньше он занимался плаванием, участвовал в Олимпийских играх тридцать шестого года. Но во время войны потерял ногу, отморозил. Он многих детей научил плавать. Однажды я привел к нему своего Билли, и он в момент научил его плавать. Я поинтересовался у него, как это ему удалось — ведь Билли всегда боялся воды. И старик рассказал мне, что никогда не заставляет детей лезть в воду, а дает им ходить и смотреть, как плавают другие. Некоторые дети долго не могут решиться войти в бассейн, но он всегда оставлял за ребенком право решать.

Фрэнк вернулся за свой стол.

— Ты и от Штиннеса того же хочешь? — спросил я. — Чтобы заслужить наше доверие, ему придется расколоть агентурную сеть КГБ, Фрэнк. Ты это знаешь, я это знаю, и он тоже это знает. Подумай на минуту, что это означает. Он должен будет сдать нам своих людей. Раз сеть раскололи — и пошло-поехало. Нацарапанные записочки, адресная книга, которой пользовались, лишнее оброненное слово на допросе — и, глядишь, вышли на новую сеть. Мы знаем, как это случается на практике. Это все его люди, мужчины и женщины, с которыми он работает, люди, которых он, возможно, хорошо знает. Тут надо самому с собой прийти к какому-то соглашению.

— И все-таки затягивать нельзя, Бернард.

— Если бы Лондон не влез сюда со своими деньгами, он уже мог быть бы здесь. А эти деньги — он будет чувствовать себя Иудой. Слишком рано говорить о деньгах — это самое глупое, что можно было бы сделать, имея дело с таким человеком, как Штиннес.

— Центр хотел помочь тебе, — миролюбиво сказал Фрэнк, — а помощь не всегда бывает к месту.

— Ведь не он к нам первым подошел, а мы подошли к нему и позвали к себе. А такие вещи занимают больше времени. Эти идиоты в Лондоне сравнивают Штиннеса с перебежчиками, которые приезжают в Западный Берлин, снимают телефонную трубку и говорят, что, мол, вот они, пришли. За ними просто посылают полицейский автомобиль и начинают потом изводить на них бумагу. Штиннес — не тот человек, который вынашивал идею перехода на Запад в течение нескольких лет и ждал подходящего случая. Штиннеса надо соблазнить, совратить. Он должен привыкнуть к мысли о бегстве на Запад.

— Я на все сто уверен, он знает сейчас, что ему нужно, — уверенно произнес Фрэнк.

— Даже если он решит, ему нужно будет запастись кое-какими важными документами и так далее. Для него это трудный шаг, Фрэнк. Он очень любит жену и сына, которых он никогда больше не увидит.

— Я полагаю, в разговоре с ним ты не столь сентиментален?

— Мы получим Штиннеса, Фрэнк, не беспокойся. Ты еще о чем-нибудь хотел поговорить?

Фрэнк посмотрел на меня некоторое время, а потом сказал:

— Нет, я просто считал необходимым лично сообщить тебе о смерти этого молодого человека — Маккензи. Весь департамент сейчас в миноре из-за этого случая.

— Спасибо тебе за это, Фрэнк, — с чувством поблагодарил я его.

Истинную причину встречи — предложение перейти контрольно-пропускной пункт на границе между Западным и Восточным Берлином — теперь можно считать захлопнутой книгой, темой отныне запретной, к которой, весьма вероятно, возврата больше не будет.

Словно по мановению волшебной палочки дверь отворилась, и появился Тэррент, проверенный годами слуга Фрэнка. Полагаю, Фрэнк подал ему какой-то скрытый сигнал.

— Большое тебе спасибо, Фрэнк, — снова поблагодарил я его.

Он рисковал остатком карьеры и прекрасной пенсией, выполняя обещание, данное моему отцу. Не знаю, сумел ли бы я проявить такое милосердие и доверие к нему, поменяйся мы с ним местами.

— Тэррент, скажите шоферу, что мой гость уезжает. И подайте ему его одежду, хорошо?

— Да, сэр, — громко, по-сержантски, ответил Тэррент.

Когда тот покинул кабинет, Фрэнк спросил меня:

— Ты когда-нибудь чувствуешь себя одиноким?

— Бывает, — ответил я.

— Ужасно неприятное состояние. У меня жена терпеть не может Берлин. В последнее время она сюда почти не приезжает, — пожаловался Фрэнк. — Иногда и мне кажется, что я ненавижу Берлин. Грязный город. Это проклятое отопление на угле, в восточной части. И дышишь этой копотью, в холодные дни я ее на вкус чувствую. Жду не дождусь, когда вернусь в Англию, так все надоело.

— И никаких посторонних интересов, Фрэнк?

Глаза его заметно сузились. В разговоре с Фрэнком я то и дело переступал черту дозволенного, но он всегда отвечал мне. Я был единственным человеком на земле, который мог позволить себе говорить с ним на равных.

— Ты имеешь в виду женщин? — без тени улыбки спросил