Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

Я осушил бокал и встал.

— Пойду наверх к детям. Завтракать будем все вместе. — Тесса улыбнулась. — А с Джорджем я поговорю. Сегодня же утром позвоню.

— У тебя наверняка есть дела поважнее, — ответила Тесса и тоже встала. — Ты хочешь, чтобы я убиралась?

— Я думаю, что ты хочешь пойти к Джорджу.

— Я сама не знаю, чего я хочу. Мне нужно время поразмыслить.

— Не нужно тебе никакого времени на размышления, — твердо проговорил я. — Ты должна или вернуться к Джорджу, или оставить его и оформить это дело надлежащим образом. Вы оба будете достойны жалости, если все будет продолжаться и дальше в таком же духе. Ты должна решить, любишь ты его или нет. Вот это самое главное.

— Да-а? А ты все еще любишь Фиону?

— Нет, — ответил я. — И никогда не любил.

— Нет, от прошлого просто так не отделаешься, Бернард. Я же знаю, как счастлива была Фиона, когда ты сделал ей предложение. Она так любила тебя, вы оба были счастливы. Не знаю, что случилось, но не говори, что ты никогда не любил ее.

— Та Фиона, которую я знал, была лишь ее частью, актрисой, никогда не позволявшей мне увидеть ее по-настоящему. Она жила во лжи, и я рад, что она ушла туда, где ей хотелось быть.

— Не огорчайся. Джордж сказал бы про меня то же самое. Еще добавил бы, что я никогда не была ему преданной женой.

— Тебе надо решить, Тесса, я тут тебе ничем не помогу.

— Не выставляй меня, Бернард. Я буду присматривать за детьми, а тебе мешать не буду. Когда тебя не было, мы сидели наверху вместе с няней и смотрели телевизор, в ее маленькой кухне я готовила нам завтрак, и мы завтракали в детской. Мы сюда почти и не спускаемся. Когда к тебе будут приходить люди, я не буду показываться.

— Я не собираюсь приводить сюда людей, если под ними ты подразумеваешь женщин.

— Ты сегодня пойдешь на службу?

— Придется.

Мы стояли рядом друг с другом. Говорить не хотелось, но и расходиться тоже. Мы оба испытывали, я полагаю, одиночество. Наконец Тесса произнесла:

— Я слышу, наверху набирается ванна, это для детей. Пошел бы поздоровался с ними. Они так обрадуются, когда увидят тебя.

— Но с Джорджем я поговорю, — предупредил я ее.

— Ой, только, пожалуйста, не прямо сейчас, — взмолилась Тесса.

— Я позвоню ему с работы. Надо это дело уладить, терпеть не могу, когда обо мне неправильно думают.

Когда я поднялся наверх, дети радостно загалдели. Я сказал им, что Тесса собирается увезти их за город.

— И няню тоже? — спросил Билли.

Няня смущенно улыбнулась. Билли, я думаю, влюбился в свою няню.

— Конечно, — ответил я.

— Тетя Тесса позволяет нам пробовать шампанское, — сообщила Салли.

Билли бросил на нее быстрый взгляд: ведь Салли выбалтывала секрет. О матери они меня никогда не спрашивали. Мне интересно было знать, что они думают о ее внезапном исчезновении, но лучше было оставить этот вопрос до того момента, пока они сами не спросят.

На доске, куда они вешали расписания и всякую всячину, был приколот цветной рисунок, изображавший краснолицего дядю, сидящего на поставленном на ребро ящике и бренчащего на гитаре. Через все ярко-голубое небо шла надпись большими буквами: «Добро пожаловать, папочка».

— Это я? — поинтересовался я.

— Мы срисовали это с Мика Джэггера[52], — ответил мне Билли. — А потом пририсовали очки. Я рисовал линии, а Салли раскрашивала.

— А это пирамида в Мексике, мы срисовали ее с энциклопедии, — похвасталась Салли.

— Красиво, — похвалил я. — Можно я возьму себе?

— Нет, — запретил Билли, — Салли хочет взять это в школу.

Я пошел в комнатку, где у меня хранились пишущая машинка, книги и неоплаченные счета. В словаре американского жаргона я нашел слово «fink».

«Fink. Шпион фирмы, осведомитель, штрейкбрехер (от Pink, сокращения от Пинкертон, люди Пинкертона)».

Интересно, насколько Павел Москвин соответствует этому определению и что еще мог бы сказать мне Пауль Бидерман по этому поводу.

Глава 21

Я знал, что меня ждет. Вот почему я старался затянуть завтрак, подольше поиграл с детьми и выбрал темный костюм и простой галстук. Брет Ранселер назначил мне встречу в конференц-зале номер три. Это небольшое помещение на верхнем этаже, в котором обычно наше начальство собиралось, чтобы уютно поболтать вдали от стрекота пишущих машинок, запаха копировальных аппаратов и претящего им вида сотрудников, пьющих чай из чашек без блюдец.

Здесь стоял гробовидный стол, во главе которого в качестве председателя восседал Брет. Я занимал противоположный конец стола. Остальные — Дики Крайер и его друг Генри Типтри вместе с Фрэнком Харрингтоном и человеком по имени Морган, который был генеральным прихвостнем ГД, — расселись так, что по своему расположению подпадали под власть Брета. Брет собирался поставить сцену на самом солидном уровне, и мне при этом отводилась самая ничтожная роль. Брет отвечал за состояние безопасности в правительственных министерствах, и благодаря его стараниям вражеская мышь не должна была бы проскользнуть в коридорах Уайтхолла. Он надел сегодня черный шерстяной костюм — только такой приверженец строгости и опрятности в одежде, как Брет, мог надеть изделие, к которому цеплялась и была видна каждая пылинка и каждый волос, — и белую рубашку с жестким воротничком и старомодными двойными загнутыми манжетами, к которым были необходимы запонки. Запонки Брет нацепил огромные, сделанные из старинных золотых монет, а бело-голубой галстук — из тех, что продают только пассажирам «Конкорда».

— Я прослушал тебя, — произнес Брет. — Ты не можешь сказать, что я тебя не выслушал. Не скажу, что я многое понял, но я выслушал тебя.

Он взглянул на свои часы и пометил время в блокноте, лежавшем перед ним. Брет наизнанку вывернулся, чтобы доказать мне, насколько неофициальный характер носит это мероприятие: никакой стенографии, никакой звукозаписи, никаких письменных документов. Но так Брету было удобнее, потому что не останется никаких других документов об этом заседании, кроме его собственных заметок.

— У меня еще есть тьма вопросов, которые я хотел бы задать тебе.

Я понял, что Брет готов был открыть карты и, как он элегантно выражался, «сыграть на понижение».

Я давно собирался бросить курить, но на этот раз потянулся к серебряной сигаретнице, какая была непременным атрибутом совещаний в комнатах на этом этаже, и взял сигарету. Никто другой не захотел поддержать компанию. Они не пожелали ассоциироваться со мной ни в мыслях, ни в теории, ни в поступках. У меня было такое чувство,