Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

А теперь во мне живёт ярость. И она — не одинока.

Но Диллон никогда меня не бросит. Эта мысль — не надежда, а твёрдый, стальной стержень, вбитый в самое нутро. И он не прогнётся. От этого осознания мои мышцы, против воли, разжимаются. Волны отвратительного, вымученного оргазма ещё колотятся внизу живота. Я не гоню их прочь. Вместо этого я изгоняю вину. Вина — это роскошь. Ярость — оружие. А это… это был тактический отступление.

План.

Это сработает.

Я позволю Бенни думать, что он меня сломал. Что я хочу его. А потом использую его единственную слабость — эту удушливую, больную «любовь» — против него самого.

Бороться с Бенни силой — бесполезно. Это только разозлит его. А гнев его обрушится на Бо. Но играть по его правилам? Притворяться? Это я умею. Я коп. Я умею лгать.

Я заставляю себя открыть глаза. Он смотрит на меня не с триумфом, а с удивлением. Его рука всё ещё лежит между моих бёдер, влажная от меня.

«Видишь, куколка? — его голос низкий, убеждающий. — Видишь, как хорошо я могу с тобой обращаться? Он слышит, что я с тобой делаю». Его тёмные глаза горят. В них действительно сияет что-то. Любовь. Искривлённая, ядовитая, но для него — единственно настоящая.

«Это то, что ты вспомнила, когда произнесла его имя?» — крик Бо срывается с его запекшихся губ. И в нём — не сочувствие. Отвращение.

Бо.

Стыд. Он обрушивается на меня не волной, а ледяной глыбой, сминающей всё внутри. Слёзы жгут глаза, но это слёзы не боли, а позора. Позора перед ним. За предательство моего же тела. В эту секунду я хочу провалиться сквозь землю.

Бенни хватает меня за горло. Не чтобы задушить, а чтобы владеть. Он тащит меня к двери камеры.

Нет.

Слово застревает в горле, забитое комом унижения.

Он прижимает меня животом к холодному, грязному стеклу дверного окошка. Я вцепляюсь пальцами в прутья, чтобы не удариться лицом, игнорируя боль в ладонях.

Нет. Пожалуйста, нет.

Мозг лихорадочно ищет выход. Но он знает все ходы. Он расставляет мои ноги ударом по лодыжкам. Боль острая, но это ничто.

Нет.

«Пожалуйста, не надо, Бенни», — мой голос — жалкий шёпот.

Чёрт. Я снова назвала его так.

Бо сидит прямо напротив, привязанный к стулу. Бенни поставил его так специально. Для этого. Слеза скатывается по моей щеке и падает на пыльный пол.

Прости, — кричат мои глаза Бо. Он не должен этого видеть.

«Только не при нём… Отведи меня на кровать, пожалуйста», — я борюсь, слова вылетают сдавленным криком. «Бенни, прошу». Очередная ошибка.

«Я же говорил — не называй меня так», — его голос злится, но тело остаётся сзади. Его дыхание горячее в ухе. «Что он имел в виду? Когда назвал меня по имени?»

«Ничего».

Я чувствую его член, высвобожденный из джинсов. Горячий, твёрдый, он упирается между моих ягодиц. Он хочет этого. Он ждал этого.

«Пожалуйста, не надо…»

«Он должен знать. Кому ты принадлежишь».

«Он и так знает! — я кричу, отчаянно пытаясь отвратить неизбежное. — Я твоя, Бенджамин! Твоя!»

Этого недостаточно.

Без предупреждения он входит в меня. Не постепенно, а одним резким, разрывающим толчком до самого предела. Боль — обжигающая, рвущая. Моё тело инстинктивно пытается отстраниться, съёжиться.

«Наказание, Грязная Куколка! — его рык гремит у меня в затылке. Он вжимается в меня бёдрами с такой силой, что кажется, вот-вот порвёт пополам. — Ты заслужила! За то, что бросила меня ради него!»

Боль отдаётся в скулах, в висках. Но она меркнет перед другим чувством — всепоглощающим, гнетущим унижением. Моё лицо снова и снова бьётся о прутья в такт его грубым толчкам. Он приподнимает меня почти с пола своей силой.

Нет! Нет! НЕТ!

Мой разум кричит, но из горла вырываются только хрипы и сдавленные стоны. Я слышу, как Бо плачет. Тихие, надломленные всхлипы. И мне хочется плакать с ним. За него. За себя. За Диллона, который где-то там и не знает, через что я прохожу.

Я отомщу, — клянусь я себе, зубы стиснуты так, что челюсти вот-вот треснут. Прежде чем умру. Он узнает моё наказание.

Я пытаюсь повернуть голову, встретить его взгляд, смягчить хоть чем-то. Но его глаза плотно закрыты. Лицо искажено не удовольствием, а каким-то исступлённым, мрачным сосредоточением. Его потная, грязная кожа прилипает к моей спине.

«Чувствуешь меня внутри? — его голос хриплый, на грани. — Чувствуешь, как я забираю своё? Выбиваю его из тебя? Кому ты принадлежишь?» — он рычит, и каждый толчок — это удар.

Мои соски горят от трения о шершавую дверь. Вся нижняя половина тела — сплошная пульсирующая боль.

«Скажи ему. Скажи, кому ты принадлежишь», — он прикусывает мочку уха. Зубы впиваются в плоть. Крик вырывается сам.

«Я твоя!»

«Скажи ему!» — приказ, и новый, ещё более жёсткий толчок. Звук шлепков кожи о кожу эхом отдаётся в камере.

Его ладони хватают меня за виски, разворачивают голову насильно. Он направляет мой взгляд прямо на Бо. Тот, сгорбившись, трясётся в беззвучных, надрывных рыданиях.

«Я принадлежу ему!» — слова вылетают, и моё лицо искажается гримасой боли и ненависти. Из груди вырывается не крик, а какой-то высокий, животный визг. «А-а-а-ах!»

«Да! Кричи, грязная куколка!» Его руки отпускают мою голову, скользят вниз, сжимают мою грудь, мнут её с жестокой силой. «Ты так расцвела без меня. Он трогал тебя здесь?» — он сдавливает сильнее, проводит большими пальцами по соскам.

Я погружаюсь в унижение. Не отвечаю. Не могу. Вся кожа горит — от вины, от отвращения, от лютой, бессильной ненависти.

И прежде чем я понимаю его намерение, он отпускает грудь, раздвигает мои ягодицы руками.

«А здесь? Он трахал тебя здесь?»

Нет… НЕТ!

Я извиваюсь всем телом, пытаясь вырваться из этого нового кошмара. Напрягаю каждую мышцу. Бесполезно.

Его член, скользкий и огромный, выходит из меня. И прежде чем ужас осознания окончательно накроет, я чувствую тупое, жгучее давление там, где его быть не должно. Он проталкивается в анал, буквально разрывая мою плоть внутри. Он не подготовил меня, ничего. Просто насиловал мою задницу.

Огонь.

Настоящий, белый, разрывающий огонь пронзает меня насквозь.

Крик, который вырывается на этот раз, другой. Нечеловеческий. Он рвёт горло изнутри.

Мои руки белеют, сжимая прутья. Дыхание сбивается. Я задыхаюсь.

«Вся в крови, грязная кукла», — его голос звучит отстранённо, почти с интересом.

Он отстраняется,