Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

людей. Но чем больше я их видел, тем яснее понимал — я другой. Мальчишки и девчонки моего возраста казались такими… пустыми. Высокомерными. Глупыми. Девочки слишком громко смеялись, носили слишком открытую одежду. Они не были красивыми куколками. Они были… браком. Уродливыми, сломанными куклами.

Однажды, вернувшись из поездки в город, я застал маму плачущей в постели. «Неудачный день», — просто сказала она. Ей нужно было поспать. Иногда в плохие периоды она спала по несколько дней подряд.

Я прокрался к себе в комнату и достал печенье — то самое, с шоколадной крошкой, которое купил в магазине. Бетани любила его. Ей редко позволяли сладкое, но с тех пор как у меня появилось больше свободы, мы тайком проносили ей угощения. Я тихо отодвинул засов, приоткрыл дверь, скользнул внутрь и закрыл её за собой.

«Привет, — прошептал я в полумрак. — У меня для тебя сюрприз». Я помахал печеньем в воздухе, чтобы запах долетел до кровати. «Проснись, соня».

Тишина.

«Бетани?» — позвал я чуть громче.

Я роняю сумку с грохотом, услышав её стон. Подбегаю к кровати, срываю с неё одеяло. Она горит. Вся кожа лоснится от пота, волосы прилипли ко лбу.

— Что с тобой?

— Мне плохо, Бенджамин, — её голос хриплый, сдавленный. Она единственная, кто называет меня полным именем. Мне это нравится. В нём есть вес. Значение.

Я выбегаю, хватаю в ванной таз и тряпку. Возвращаюсь — и застываю в дверях. Она стянула с себя платье. На ней теперь только тонкие хлопковые трусики. Её тело… оно уже не детское. Изгибы стали мягче, округлее. Я отворачиваю взгляд, в горле пересыхает. Мне тут быть не стоит.

«Помоги мне, Бенджамин», — её пальцы слабо сжимают край простыни. Она умоляет.

Я подхожу. Сажусь на край кровати. Мочалку окунаю в прохладную воду, отжимаю. Провожу по её горячему лбу, по шее. Она вздрагивает, но не отстраняется. Я стараюсь не смотреть ниже её ключиц. Концентрируюсь на задаче: лоб, виски, шея.

«Ложись со мной».

Она тянет меня за рубашку. Сначала слабо, потом сильнее. Я теряю равновесие и падаю рядом. Она прижимается ко мне всем телом, горячая, липкая. Её рука обвивается вокруг моей талии.

«Всё болит, Бенджамин. Что со мной не так?»

Я хмурюсь, глядя в потолок. Её дыхание обжигает мне шею. «Думаю, это грипп», — бормочу я. Ложь. Или нет. Я не знаю.

Она закрывает глаза. Через несколько минут её дыхание выравнивается. Тяжесть её тела, ритмичный подъём груди… мои веки тоже становятся свинцовыми. Темнота накрывает нас обоих.

«Только посмотри на это. Мерзкий извращенец».

Голос пронзает сон, как лезвие. Я просыпаюсь от странного ощущения — чья-то рука грубо сжимает меня между ног. Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной силой.

Мать. Она стоит над кроватью. В её руке — одна из старых полицейских дубинок отца.

От стыда кровь приливает к лицу. Моё тело, предавшее меня во сне, теперь сжимается, пытаясь спрятаться. Я пытаюсь отодвинуться, но Бетани всё ещё прижата ко мне, беспомощная во сне.

«Ты такой же, как он, — её голос не кричит. Он кипит, как яд. — Отвратительный. Извращенец».

«Нет, мама! Это… это просто сон! Бывает!» — я пытаюсь вырваться, но её взгляд пригвождает меня к месту.

«Она тебя заманила. — Мать кивает на спящую Бетани. — Смотри, как на тебе повисла. Гадкая маленькая шлюха». Потом её глаза впиваются в меня. «Принеси верёвку».

«Нет… пожалуйста, не заставляй меня. Она больна».

«Верёвку, Бенни. Сейчас же».

«Бенджамин?..» — хриплый, сонный голос Бетани. Она просыпается, её глаза расширяются от ужаса, когда она видит мать.

Мои ноги подкашиваются, но я сползаю с кровати. Иду к шкафу. Руки дрожат, когда я достаю ту самую грубую, знакомую верёвку.

«С ней нельзя играть, Бенни, — мать шипит мне вслед. — Ты не можешь так… любить мою куколку».

Бетани не кричит. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса и предательства, когда мать переворачивает её на живот. Мы привязываем её. Я затягиваю узлы на её тонких запястьках, потом на лодыжках. Кожа под верёвкой кажется такой хрупкой. Я не смотрю ей в глаза.

Мать суёт мне в руку дубинку. «Накажи непослушную куклу, Бенни. Научи её».

Дерево холодное и скользкое в моей ладони. Я смотрю на дубинку, потом на спину Бетани, на выступившие позвонки. Моя рука не двигается.

Дубинка с глухим стуком падает на пол.

Лицо матери искажается. Оно становится нечеловеческим — гримаса чистого отвращения и ярости. «Маленький ублюдок. Твой отец был прав насчёт тебя».

Она замахивается. Дубинка со свистом рассекает воздух и обрушивается на моё предплечье. Боль — острая, жгучая. Я почти на фут выше её, шире в плечах. Я мог бы остановить её. Вырвать дубинку. Но я не двигаюсь.

Её удар — не просто физический. Он, как кислота, прожигает кожу и впитывается глубже, в самое нутро. Заражает. Начинает ломать что-то внутри.

Потом она поворачивается к Бетани.

То, что я привык к её побоям за годы, не значит, что я их не чувствую. Каждый удар оставляет шрам не на коже, а где-то в темноте души. Разочаровав её, я чувствую, что заслужил это. «Наказание учит тебя поступать лучше в следующий раз, Бенни», — сказала она когда-то, после первой порки. И она была права.

Помню, как в первый раз я испачкал губы одной из её «хорошеньких куколок» краской. Она сошла с ума. Схватила ту самую куклу и била меня ею по голове, пока фарфор не разлетелся на осколки, а моя алая кровь не смешалась с бледной пылью. В следующий раз я постарался сделать идеальную куклу.

Испорченные куклы ничего не стоят.

Непослушных кукол нужно наказывать.

Мы с Бетани… мы должны были быть хорошими. Мы преподадим ей урок.

«Никому не нужна грязная куколка, — шипит мать, занося дубинку над привязанной Бетани. — Ты должна быть хорошенькой. Чистой».

Первый удар. Бетани вздрагивает всем телом, но крика нет. Только сдавленный выдох.

Второй. Третий.

Её крики, когда они наконец вырываются, не звучат человеческими. Они разрывают тишину дома и что-то во мне. Моя внутренняя защита, всё, что я выстроил за годы, рушится под этим звуком.

Безумие матери — оно не просто в её действиях. Оно — в воздухе. Заразительное. Оно вползает в меня через уши, через глаза, пока я стою и смотрю. Оно ломает мальчика, который знал только эту извращённую норму, и начинает собирать заново. Не сына. Не брата. Раба. Соучастника.

Я позволяю ей причинять нам боль. Мы должны были быть хорошими.

«Будь