Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

к другу и выполняли оба одно задание, а именно переложить папки из левой стопы в правую и как можно точнее счесть их, то, естественно, по всем законам математики, закончить свою работу они могли бы не раньше, чем буддистские монахи решили бы свою задачу о пяти столбиках. Если для писаря Сидорчука одна из стопок являлась левой и он пытался перебросать ее всю направо, то для писаря Иванова та же стопка, увы, уже являлась правой и он был заинтересован в ее скорейшем наполнении. Писаря злились, шепотом ругались, толкались, падали на пол, поднимая несусветную пыль и роняя книги, стулья и карандаши. Было шумно, но это не мешало Поконину. Закончив очередной ряд, он вскидывал взор на писарей, строго приговаривал: «Доблестней надо быть, старательней», и продолжал свое важное дело. Неумолимые законы математики на кухонно-обыденном уровне что-то говорили ему о сложности поставленной задачи, но Поконин эти мысли упрямо гнал.

Периодически в канцелярию забегал строевой помощник командира экипажа майор Кудреватов. Он бестолково, по-бабьи всплескивал ручками, отдавал многочисленные указания, которые, не достигнув сознания присутствующих, улетали куда-то в окно, и убегал. Кудреватов гордился тем, что был всегда замотан делами. Об этом в экипаже знали все и поэтому, едва завидев его, подходили к нему со своими проблемами. Конечно, от этого никакие проблемы не решались, но самоуважения Кудреватову прибавляли.

Командир второй роты штабс-капитан Заки Валид-Хан в это время лежал в постели в своем доме с красивой женщиной по имени Виолетта. В данную минуту в известной дилемме о том, что превыше — долг или чувства, штабс-капитан явно предпочитал чувства.

Через стену от них в кухне сидел денщик штабс-капитана Семен. Он пил чай из господской чашки и с интересом прислушивался к звукам любовного действа. Когда стоны женщины становились особенно громкими и чувственными, Семен потряхивал головой и громко говорил: «Однако!»

Когда любовники входили в раж, кровать под ними начинала очень сильно трястись и бить в стену, в эти минуты посуда в настенном шкафчике дребезжала и грозила свалиться. Степан бросался к шкафчику и пытался удержать резвящуюся посуду на месте, но все же две тарелки упали на пол и разбились.

Буря в соседней комнате утихла, и послышался голос Вал ид-Хана:

— Что, верблюд, опять что-то разбилось?

— Так точно, вашбродь, — доложил Сенька.

— Сколько можно говорить, перевесь шкаф, — забушевал штабс-капитан.

— Некуда, вашбродь. Коечку бы надо передвинуть…

— Я тебя передвину, туарег.

— Это что же такое, «туарег»? — подивился Сенька.

— Африканский кочевник.

— Нешто я арап какой…

— Я тебе устрою арапа, я тебе устрою кочевую жизнь, я тебя на миноносец отправлю… — снова забушевал Валид-Хан, но послышался тихий женский голос, и штабс-капитан успокоился. — Воды нагрел, Пиноккио?

— Нагрел, — доложил денщик. Кто такой Пиноккио, он спрашивать не стал.

— Неси.

Семен подхватил ведро с водой, занес в комнату, вернулся на кухню.

Из комнаты вышел голый штабс-капитан, прошел во двор и стал обливаться холодной водой.

Семен не выдержал, приник глазом к щели в двери в комнату. Женщина мылась. Она была красива: большая грудь, тонкая талия, широкие бедра, длинные черные волосы. Много он рассмотреть не успел, потому что вернувшийся штабс-капитан со всего маху заехал ему кулаком по затылку, Семен ударился лицом о дверь, разбил нос и лоб в кровь.

— Нечего на чужое пялиться, — пояснил свои действия Валид-Хан, — свое надо иметь. В следующий раз убью.

А потом любовники пили в комнате чай с конфетами и папиросами.

— Заки, а почему ты на мне не женишься? — спросила женщина.

— Потому что недостоин тебя, — привычно ответил мужчина. — Зачем тебе такой муж — без титула, без состояния, без будущего?

— А зачем же тогда были клятвы в вечной любви и преданности?

— Это было давно…

— А зачем ты увез меня из Петербурга?

Штабс-капитан задохнулся от негодования:

— Я тебя увез из Петербурга?! Веточка, опомнись! Ты сама приехала сюда!

— Но письма ты мне писал?

— Писал…

— О любви?

— О любви…

— Ну и вот. Я и приехала. А теперь ты меня бросаешь…

— Никоим образом я тебя не бросил. Как же я тебя бросил? Вот ты, вот я. Рядом. Вместе.

— Бросаешь. Ты даже у меня дома давно не был. Накажет тебя за это Бог, сгниешь в этой дыре. Завез женщину, а потом на попятный…

— Неправда. Не завез я тебя. Ты сама меня преследовала в надежде на титул и состояние. Ты напрасно делала это, потому что титул без состояния — это ничто. Нет у меня состояния, потому что папеньку, бухарского эмира, сверг с престола злодей Плеши-Ага.

— Знаю. Сто раз слышала. Что тебя уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали.

— Да…

— Как ты учился в Николаевском кавалерийском…

— Где меня корили все за любовь к иудейке…

— Как с севера пришел Плеши-Ага и всех убил…

— Да. И мать убил, и отца, да будут благостны их реинкарнации. Поэтому я здесь, а не в Петербурге — без титула и без состояния.

— Как тебе не стыдно, Заки? Не нужно мне никакого состояния. Я тебя люблю…

— Не говори, что я тебя завез. Я же предлагал тебе оплатить возвращение в Петербург. Я же предлагал тебе посильного отступного.

— Не хочу в Петербург, не могу. Я все матери пишу, что я замужем за тобой. Как я вернусь?

— Скажи, что умер. Хочешь, документ сделаем официальный, что умер. С печатью, с подписью.

— Не хочу документ. Я вот ребеночка тебе рожу, — пригрозила женщина.

— Не надо ребеночка, — испугался Валид-Хан. — Какой он будет нации и веры? Вот будет весело: мать — иудейка, отец — вообще не пойми кто.

— Давай покрестимся. В конце концов, у тебя мать — полячка.

— Детей после свадьбы рожают, чтобы все по закону было.

— Вот и будешь знать, что ребенок твой незаконный.

— Замуж тебе, Виолетта, надо. Бросай наши, не освященные церковью, отношения. Возвращайся в Петербург, выходи замуж. Там же так хорошо — артисты, писатели, театры, деньги, родители у тебя там. Что тебе тут делать? Что хорошего тебе в этом ресторане выступать? Ты же хорошая певица. В Петербурге пой. Обрети душевный покой.

— Я вот здесь выйду замуж.

— Здесь не надо. Мне это будет тяжело.

— Здесь выйду замуж. Еще молить меня будешь вернуться. За мной князь Михайловский ухаживать пытается; между прочим, он капитан второго ранга.

— Князь Михайловский — сволочь.

— Да