Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса - Бонни Макбёрд

Узнав о беременности, мадемуазель Ла Виктуар написала лорду Пеллингему, но ответа не получила. Она написала второй и третий раз с тем же результатом. Девять месяцев спустя, на Монмартре, в доме своей подруги, она родила мальчика, которого назвала Эмилем. Роды прошли нелегко, но малыш рос здоровым, красивым и хорошо развивался.

В этот момент, Холмс, терпеливо слушавший ее историю, с живым интересом подался вперед.

– Как именно происходила передача Эмиля графу? – спросил он.

– Через две недели после рождения Эмиля ко мне пришел человек по имени Померой, – ответила леди, и ее взгляд застыл от нахлынувших воспоминаний.

– Опишите его.

– Смуглый и, как бы это сказать… коренастый. Англичанин с французскими корнями, он говорил со мной по-французски. Он представился доверенным лицом лорда Пеллингема и сказал, что хочет сделать мне предложение. Ах, я так сожалею…

– Опишите предложение дословно.

– Лорд Пеллингем согласился усыновить Эмиля и воспитывать его в поместье как своего сына, вместе со своей женой-американкой Аннабель. У нашего сына было бы все, что можно пожелать, а после смерти лорда Пеллингема он унаследовал бы поместье. Но были определенные условия.

– Естественно. Какие?

– Мне нельзя никому рассказывать об этой сделке. Я должна была сделать вид, что новорожденный умер, и подписать бумагу, юридический документ. Денег мне не заплатят, но лорд Пеллингем, благодаря своим связям в Париже, откроет для меня двери на самые престижные сцены, чтобы я могла петь и выступать по всей Европе.

– И он сдержал свое обещание?

– Мне нравится думать, что в этом не было необходимости.

– Разумеется, не было; ваш талант не подлежит сомнению, – заметил я.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла, и она продолжила рассказ. Как она ранее упоминала, ей разрешали видеться с Эмилем один раз в год, на Рождество, в Лондоне, на очень специфических и неизменных условиях.

Холмс потребовал от нее подробностей.

Каждый год эта рождественская встреча проходила в чайной комнате отеля «Браунс», и, когда я слушал, как она описывает свой прискорбно короткий час, проведенный с ребенком, из года в год, на протяжении многих лет, у меня разрывалось сердце. Ее представили только как друга семьи. Каждый год она дарила мальчику небольшой подарок, обычно красивую, дорогую игрушку ручной работы: в один год – игрушечный театр, а позже резную деревянную лошадку, которая очаровала малыша и стала его любимой игрушкой.

Казалось, Эмиль проявлял теплые чувства к родной матери и ее подаркам, и она поклялась, что между ними существует связь, хотя и невысказанная. В соответствии с договоренностью мальчику нельзя было рассказывать об их настоящем родстве.

Холмс слушал ее рассказ, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. Теперь он открыл глаза и с любопытством посмотрел на мадемуазель Ла Виктуар.

– Вы кажетесь умной. Что побудило вас доверить сына человеку, который так жестоко обманул вас? – поинтересовался он.

– Инстинкт, – чуть помедлив, ответила мадемуазель Ла Виктуар. – Я чувствовала… не знаю почему… так будет лучше для Эмиля. И поначалу, конечно, так и казалось. Эмиль рос счастливым ребенком…

– Почему в прошедшем времени?

– Я… не знаю.

– В прошлое Рождество в поведении ребенка не было и намека на беспокойство? Все что угодно, что могло бы насторожить? – спросил Холмс.

– Нет, – озадаченно ответила мадемуазель Ла Виктуар.

– Подумайте! Может, мальчик стал замкнутым, мрачным? Или его поведение изменилось как-то по-другому?

– Я не заметила ничего плохого. За исключением… того, что, уходя, он оглянулся на меня. И в его глазах я увидела слезы. Никогда раньше слез не было.

Холмс резко выдохнул.

– И, тем не менее, вы ничего не предприняли?

Ее глаза тоже заблестели.

– Я подумала, что, возможно, он скучал по мне.

Холмс ничего не сказал, но я чуть ли не физически чувствовал, как в его голове вращаются шестеренки. Он отвернулся и теперь смотрел в окно. Природа южной Англии проносилась мимо нас, слившись в одно ледяное бело-голубое пятно. Снег превратился в снег с дождем, и даже в нашем отапливаемом купе от окон тянуло холодом.

Видок проснулся и ненадолго вышел из купе. Холмс немедленно воспользовался моментом и, наклонившись вперед, заговорил тихим, серьезным тоном.

– И последнее, чисто в качестве предположения. Вы продолжаете верить, что ваш сын жив?

– Даже не сомневаюсь, – без колебаний ответила она. – Уверена в этом так же, как и в данном вами слове, мистер Холмс. – Она помолчала. – Понимаю, вы считаете, что я совершила ужасную ошибку. Но мне не найти Эмиля одной. Мне нужна ваша помощь, мистер Холмс.

– Именно поэтому мы к вашим услугам, Ватсон и я.

– А теперь у меня к вам вопрос. Вы не до конца объяснили. Почему Лондон?

– Не уверен, что он находится в самом городе, – ответил Холмс. – Но, думаю, он в Англии. У кого бы ни находился Эмиль, этот человек хочет обеспечить его безопасность. Устроить такое в чужой стране было бы слишком трудно. Что касается Лондона, то в этом городе довольно много кожевников. Не исключаю, что Эмиля спрятали у друзей и сделали так именно потому, что ему угрожает опасность. Мы должны действовать крайне осторожно, чтобы вывести его из-под угрозы.

– Понятно. Но кто или почему?

– Еще многое предстоит выяснить. Я действительно считаю опасность реальной. И у меня есть к вам одна просьба.

– Все, что может помочь, – ответила она.

Холмс посмотрел на нее своим особенным пронизывающим взглядом.

– Не позволяйте своим чувствам к Жану Видоку стоять у нас на пути, – сказал он, внимательно наблюдая за ней.

Лицо мадемуазель Ла Виктуар превратилось в идеальную маску. Как артистка, она обладала сверхъестественной способностью казаться открытой в один момент и совершенно закрытой в следующий.

– Разумеется, – наконец, произнесла она. А потом улыбнулась. И в купе сразу стало теплее.

Часть четвертая. За кулисами

Художник должен быть в своей работе, как Бог есть в творении, невидимый и всемогущий; его можно почувствовать везде, но никогда нельзя увидеть.

Гюстав Флобер

Глава 11. Несоблюдение правил на Бейкер-стрит

Мы вернулись в дом 221Б и обнаружили, что после недавней огненной авантюры Холмса миссис Хадсон провела ремонт гостиной. Приятно снова оказаться в знакомых комнатах, где даже мебель восстановлена, какой она была во времена моего проживания там.

Все свидетельства разгрома, вызванного наркотическим состоянием Холмса, были уничтожены, в его бумагах и химическом оборудовании наведен порядок, комната проветрена и вымыта. В камине весело потрескивал огонь, а на столе нашего прибытия ожидали чай, бренди и булочки.

Там же лежала записка от Мэри. Здоровье ее матери требовало, чтобы она задержалась у нее дольше, поэтому я был свободен, по крайней мере на какое-то время, и мог продолжать наше с Холмсом расследование. «Моя единственная просьба, дорогой