Аромат апельсинов - Кэти Джордж

отпускает меня, и я сажусь. Я сижу, подогнув колени, чтобы вскочить и броситься наутек, если понадобится, хоть от этого и никогда не было толку, и роюсь в кармане нижней рубашки. Билл, тяжело дыша, сидит напротив меня. Ремень по-прежнему намотан на руку, и мне нужно быть осторожнее.

Я достаю платок, разворачиваю его и слежу за выражением лица Билла, затаив дыхание.

Но все в порядке. Его глаза загораются при виде безделушки. Я снова могу вздохнуть.

– Господи! – восклицает он. – Где ты это взяла, Нэнс?

Он берет крошечного золотого младенца большими неловкими пальцами и подносит его к свету камина.

– Вот это красота! Да уж, настоящая красота!

Он возвращает младенца на место и заворачивает его в платок.

– Но… – произносит он, наклоняясь вперед на корточках, выставив подбородок вперед и едва не плюясь мне в лицо с каждым словом. – Я не знаю, что мне с этим делать. И это не объясняет, почему тебя не было дома, Нэнси. Почему ты вернулась так поздно. Ведь так, Нэнси?

– Нет, Билл, не объясняет.

Ответив, я опускаю голову, потому что, если он ударит меня по лицу, я не смогу работать. Это сразу отпугивает клиентов.

– Прости, Билл, – говорю я. – Мне очень жаль.

– Ой, да хватит ныть, девчонка, – говорит он, встает и отходит.

Я надеюсь, что все кончено, что я в безопасности и Билл не станет меня бить. По крайней мере, не сегодня.

Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь, чтобы повесить шаль, и тут ремень со всей силы хлещет меня сзади по ногам, и я падаю.

Я не встаю, лежу молча. Я научилась ничего не говорить, не сопротивляться: так и нужно себя вести, если я не хочу добавки.

* * *

Вам нужно кое-что узнать о Билле. Но я не собираюсь рассказывать всю историю его жизни, потому что, по правде сказать, многих подробностей и сама не знаю.

Что я знаю наверняка, так это то, что еще в раннем возрасте он видел, как его отец убил его мать – толкнул через всю комнату так, что та упала и проломила голову. Отца забрали, и Билл смотрел, как все четверо его братьев и сестер медленно умирали один за другим. Ему было пять, и он был старшим из них. У него не было Фейгина. Он рос на улицах. Ему приходилось унижаться, просить милостыню, спать в подворотнях и парках. Чужие люди могли схватить его, поставить на колени и заставить оказывать им услуги, и он занимался этим годами. Совсем один.

У него не все в порядке с головой. Он часто кричит по ночам, иногда размахивает кулаками и лягается. А порой просыпается и всхлипывает, плачет. В такие моменты мне приходится обнимать его. Я должна убедить его, что я рядом. Потому что он плачет как ребенок. Рыдает и умоляет меня обнять его. И я должна отвечать, что никогда его не брошу.

И я этого не сделаю. Никогда его не брошу.

Я могла бы, конечно. Например, вернуться к Фейгину.

Но разве это правильно? Разве это честно? Ведь с Биллом обошлись несправедливо, он остался один, ему многое довелось пережить. Кто-то должен все исправить, проявить к нему доброту, помочь ему увидеть, что в мире есть не только зло. И это должна сделать я, потому что больше никто не сделает.

* * *

Я нахожу новую церковь. В этой я еще не бывала. Снаружи она выглядит внушительно и очень изысканно. В ней несколько сводчатых окон, большая арочная дверь и круглые башенки, а самая высокая из башен увенчана низкой зубчатой стеной с четырьмя шпилями. На табличке написано: «606 Р. Х.» – от Рождества Христова. Наверное, это дата, когда на этом месте впервые построили церковь. Я не совсем безграмотная. Я умею читать и понимать цифры и знаю некоторые слова вроде дней недели и месяцев.

Я проскальзываю внутрь и жду у высокой колонны. Глаза должны привыкнуть к полумраку. Сколько бы ни бывала в церкви, всякий раз я испытываю благоговейный страх. Смирение. Ощущение собственной незначительности. Сколько бы ни бывала в церкви, всегда думаю, что, может быть, сегодня наступит тот день, когда Господь даст мне знак. Укажет путь к лучшей жизни. Потому что сама я найти его не могу. Мне нужна помощь. Я не стремлюсь к величию или богатству. Все, что мне нужно, – достойное и доброе отношение и еда на столе. И я живу надеждой, что Господь поможет мне выбраться. Да, я живу надеждой.

Под потолком разливаются лучи света, но здесь, внизу, на полу, сделанном из квадратных деревянных дощечек – это называется не то пакет, не то паркет, – темно. Пахнет опилками и лаком после недавнего ремонта. Я приседаю в книксене посреди прохода, но потом слышу чьи-то шаги и спешу прочь. Меня уже заставали здесь, и в этом не было ничего приятного. Смешно: все считают, что я пришла сюда, чтобы что-нибудь украсть. Как будто я стану красть у Бога! Вот вы бы стали?

– Прости меня… Прости меня… – бормочу я по пути к выходу.

Я прошу прощения за то, что украла золотого младенца у тетушки Мод, и едва не спотыкаюсь о черного кота, притаившегося в тени. Он шипит на меня. Но я думаю, что напугала его не меньше, чем напугалась сама, и должна быть с ним доброй и обходительной. Я придерживаю дверь, чтобы выпустить кота на улицу, и он следует за мной, прижимаясь теплым пушистым телом к моим ногам и потираясь подбородком о щиколотку.

– Ступай своей дорогой, – произносит голос, когда я наклоняюсь, чтобы почесать кота за ухом.

Подняв голову, я вижу в дверях лицо священника. Он обращается ко мне, разумеется, а не к коту.

– С чего бы это? – спрашиваю я, выпрямляясь. – Иисус говорил: «Пустите детей приходить ко мне».

– Да. Но ты не ребенок. Я знаю, кто ты. Знаю, – повторяет он, подчеркивая слово. – Себастьян, иди сюда, – обращается он к коту. – А ты – кыш! – а это уже предназначено мне.

«Кыш!» Как будто это я кошка! Вот мерзавец! Так и хочется выцарапать ему глаза.

Глава 13

– То, что надо, – произносит Фейгин, едва завидев, как мы с Бетси переступаем порог комнаты.

– «То, что надо» для чего? – интересуюсь я.

Фейгин не обращает на меня внимания.

– Бетси пойдет. Верно, дорогая моя? – говорит он, хлопнув ладонью по столу.

Фейгин, Билл Сайкс, Плут и Чарли угрюмо сидят вокруг стола. Бычок лежит в углу, обернув тело хвостом, пушистый кончик которого прикрывает нос. Пес открывает глаз, чтобы