Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

в разговорах, во всех звуках, которые слышала или которые ей слышались, параллельное измерение. Мечтала оказаться где угодно, но только не здесь. Она раньше ненавидела это место, когда ее сюда привели, потом любила, когда встретила ЕГО, и сейчас, снова возненавидев, не верила, что сможет вновь полюбить, мечтала покинуть свою «тюрьму». Ей стало все равно на свою жизнь, не осталось ни ценностей, ни интересов.

Однажды, сидя в столовой, Адриана ела поданный обед. Гречневая каша с куриным филе, политая соусом сероватого цвета. Она никак не могла осилить привычную порцию, безвкусная еда совсем не лезла в глотку, как и вся окружающая обыденность не принималась ею. Она неаккуратно перебирала вилкой в тарелке до тех пор, пока вся каша с курицей не оказались разбросанными по столу, и, оставив пустую тарелку, она со всей силы кинула вилку, а следом и тарелку в спину пациента, сидевшего за соседним столом перед ней.

– Хватит, хватит меня этим кормить! – она заверещала, – не могу, не могу больше видеть эту еду! – Адриана вскочила со своего места и подбежала к столу раздачи пищи с подносом в руках. Вскинув руки за голову, держа поднос, она хотела было швырнуть его в работницу, но к ней уже подбежали санитары. – Хва-а-а-а-а-а-а-т-и-и-и-ит! – вопила, извиваясь что было сил в руках двух крепких мужчин, волочащих ее к выходу из столовой по полу.

Шло время, Адриане не становилось легче, жаркими ночами она просыпалась то в холодной злости, то в жару от снов, в которых он ласкал ее так же, как наяву недавно. Она открывала глаза и жадно глотала воздух, будто спасенный после утопления. Успокоившись, лежала еще долго, ощущая его прикосновения на себе: руки на бедрах, поцелуи горячих губ на шее. И так месяц за месяцем. Стены больницы больше не видели ее счастливых глаз, звонкого смеха, все замерло. Пространство, в котором раньше для Адрианы была жизнь, умерло. Она стала болеть сильнее прежнего той истинной болезнью, для лечения которой ее направили сюда. Она постоянно плакала, находясь в комнате, просто тихо хныкала, оказываясь в общих местах, будь то комната отдыха, где они сидели с ним и смотрели фильмы или столовая.

Сначала на ее лице появлялась широкая улыбка, которая составляла разительный контраст с грустными собачьими глазами. А затем секунда – и вой, глухой, из самой глубины, такой силы, что Адриана, выпуская его наружу, всем телом разводя лопатки, сводя плечи друг к другу, загибаясь, оказывалась на полу на корточках, упиралась руками в пол и начинала кричать. Так начались ее истерики. Долгие, вызывающие среди некоторых пациентов подобные состояния.

О таком резком ухудшившемся самочувствии Адрианы врач сообщил родителям. Адриана перестала есть, мало кто знал, а точнее, никто и не мог знать, что ее отказ от еды был связан с отказом посещать столовую, куда они ходили с ним. Пусть и не вместе, но постоянно находясь в поле зрения друг друга.

Родители приезжали к ней, как и раньше, часто, но она просто не выходила к ним, сидя в своей комнате и прислушиваясь. Если им разрешали пройти самим к ней в палату, и она начинала слышать их шаги, то впадала в очередную истерику. Тогда вместо родителей к ней прибегали санитары с феназепамом, и на следующие три дня Адриана оставалась в собственной тишине. Родителей отправляли домой, так и не увидевшими дочь.

Однажды родители Адрианы приехали по ее собственной просьбе, о чем им сообщил врач. Встреча проходила в присутствии доктора, в его кабинете. Так захотела Адриана. Войдя, родители увидели стол и сидящего за ним лечащего врача. Он с легким удивлением взирал на Адриану, расположившуюся напротив в кресле. Услышав звук открывающейся двери, она спокойно повернулась вполоборота к родителям и так же спокойно, улыбнувшись, произнесла:

– Я вас ждала.

Мама, увидев дочь в хорошем состоянии и услышав такой родной ее голосок, поспешила к ней, опустилась на колени возле кресла, обняла, прижавшись лбом к ее лбу, и поцеловала в щеку.

– Мы здесь, с тобой, – прошептала она, проведя рукой по ее волосам. Мать взяла ее руку в свою и села на стул, который для нее придвинул один из двух санитаров.

Улыбка засияла на лице доктора. Атмосфера, царящая в его кабинете, тешила его амбиции, напоминала о том, к чему он так долго шел. Превосходная обстановка, бархатные кресла оливкового оттенка, светлая, орехового цвета деревянная мебель, горчичные шторы, услужливый персонал, богатые пациенты – идеальная картинка, ласкающая самолюбие.

– Дочь, привет, – сказал ей папа, усаживаясь по другую сторону от нее, – мы с тобой. Все будет хорошо, милая.

Врач, посмотрев на всех троих, обратил внимание на взгляд мамы, которая держала дочь за руку и с надеждой смотрела на доктора, на отца с еле заметными влажными ресницами. Подумав про себя: «Господи, что же сейчас будет! Поскорей бы закончить, обед скоро», – с глубоким выдохом надежды произнес:

– Ну что же, Адриана, я очень рад видеть тебя в хорошем настроении. Герр, фрау Мерч, я приветствую вас. И давайте начнем. Скажи нам, пожалуйста, Адриана, для чего ты нас здесь собрала? – постарался отвлечься от всех посторонних мыслей доктор и погрузиться в дела насущные.

Адриана смотрела на него исподлобья, не сводя пристального взгляда.

Улыбка с лица доктора исчезла, уголки губ опустились, он догадывался, о чем она хотела поговорить, и по глазам Адрианы доктор понял, что она тоже знала, что он догадывается. Повисла неприятная пауза. Мать забеспокоилась, неловко начав ерзать в своем кресле. Женщина повернулась к дочери, и стало заметно, как она обеспокоенно задержала на ней взгляд, вероятно, заметив, как Адриану трясет. Глаза женщины загуляли по дочери, а доктор наблюдал за тем, куда смотрит несчастная. Из-под свободного платья выглядывали колени, они были очень худые, на примыкающих друг к другу косточках виднелись яркие багровые синяки. Мать охватил ужас. Она уставилась на врача, а свободной рукой дотянулась до второй руки дочери, взяла ее, чтобы поцеловать, и произнесла так тихо, что доктор еле расслышал:

– Адрианочка, милая, что случилось?

Папа сидел, повернувшись к супруге, заметно постаревшей за время нахождения своей единственной дочери в больнице. По его лицу скатилась одна, но такая горькая, мужская слеза.

Доктор не смог сдержаться и остаться беспристрастным и погрузился в свои мысли, представив на мгновение, что хранится в душе столь уважаемого и влиятельного мужчины, отца Адрианы, в чью жизнь ворвалась такая беда.

Смотреть на любимую дочь и не узнавать в ней ту, прежнюю, какой она была. Зная про свой успех, достаток, желая ей