Кровавый навет - Сандра Аса

Стены были образованы бревнами, на которых держалась трибуна; пола не было вовсе – сооружение возвели прямо на земле площади Сан-Сальвадор и даже не потрудились присыпать ее опилками; повсюду шныряли крысы и насекомые; холод стоял такой, что стыли даже ресницы.

Себастьяну невольно пришло на ум, что павильон для судей выглядел совсем иначе, нежели этот свинарник, и тут вдруг появился комиссар.

– Итак? – прямо спросил он. – Что вы мне можете предложить? Порадуйте меня и скажите, что готовы раскаяться.

– Мне жаль разочаровывать вас, но я не буду этого делать, – возразил Себастьян. – Я понял, кто нас выдал. Это был Дамиан Паласьос.

– Разве теперь это имеет значение? – удивился комиссар, пожимая плечами.

– Это имеет большое значение, ваша милость, – повторил Себастьян с торжествующим видом. – Согласно регламенту Священной канцелярии, если я опознал доносчика, дело должно быть прекращено. Исходя из этого, я называю имя Дамиана Паласьоса и требую немедленно оправдать нас.

– Вы в самом деле позвали меня, чтобы поведать эту глупость? – взвился комиссар. – Аутодафе идет полным ходом, и у меня нет ни времени, ни желания вникать в ваши юридические изыскания.

– Я защищаю свои права и требую уважения. К ним и к протоколу. Так, значит, Дамиан Паласьос обвинил нас в иудействе, утверждая, что пригласил меня полакомиться жарким из свинины, а я отказался, и это стало поводом для нашего ареста?

– Этот вопрос не соответствует пунктам приговора, поэтому я не буду на него отвечать, – возразил комиссар, полный решимости по-прежнему сохранить тайну следствия и в первую очередь личность доносчика.

– Что значит «не соответствует пунктам»? Разве вы не осудили меня за то, что я отказывался есть пищу, запрещенную для иудеев? Разве не это привело к аресту и суду?

– Вы прекрасно знаете, что правила не позволяют мне разглашать такие сведения. Я всего лишь поясню, что, хотя упомянутое обстоятельство является серьезным проступком и подлежит наказанию, оно не влечет за собой смертной казни. Убить дитя и вырезать у него сердце – совсем иное. А значит, дело касается не только ограничений в пище, которое накладывает ваше вероисповедание.

– Но я назвал вам имя доносчика, – пробормотал Себастьян. – Вы арестовали нас по его доносу и, поскольку я знаю этого человека, обязаны прекратить дело. Кроме того, наша вина порождает разумные сомнения, которыми вы не можете пренебречь.

– Вы признались, а затем подтвердили признание, и все сомнения отпали. Покайтесь, и вас не станут сжигать заживо. Поверьте мне, Себастьян: Священная канцелярия не стремится причинять вам страдания, и сейчас есть только один способ их избежать.

– Я никогда не сознаюсь в преступлении, которого не совершал.

– Раз так, да хранит вас Бог, – вздохнул комиссар и направился к выходу. – Брат Николас, проводите его на скамью.

Последняя попытка спастись провалилась, и Себастьян обреченно поплелся к подножию лестницы. Надежды рухнули, ноги едва волочились. Не в силах совладать с ломотой в костях, а заодно с яростью и бессилием, он потерял сознание перед тем, как забраться на первую ступеньку. Брат Николас снова помог ему. Превозмогая слабость, Себастьян начал подниматься, но после четвертой ступеньки бедренная кость вышла из сустава, и его обожгло такой болью, что, если бы не священник, он бы скатился вниз.

Маргарита смотрела на него сочувственно и в то же время крайне встревоженно. Она догадывалась, что некие благоприятные обстоятельства вынудили мужа направиться внутрь павильона, но не знала, что он замыслил, и очень хотела понять. Наблюдая за мучительным восхождением Себастьяна, она всматривалась в его лицо, пытаясь обнаружить хоть какой-то знак – гримасу, улыбку… Знак хороших новостей. Но поскольку его лицо отражало только непереносимую муку, ей стало ясно лишь одно: подъем по проклятой лестнице требовал от него нечеловеческих усилий.

Когда Себастьян достиг шестого ряда, брат Николас передал его на попечение фамильяра; тот усадил осужденного на противоположный конец скамьи, рядом с Маргаритой. Супруги молча переглянулись. Все тело Маргариты было неестественно напряжено, на лице застыла страдальческая гримаса. Себастьян плакал, но все же одарил ее сквозь слезы нежной улыбкой. Поняв, что эта улыбка означает не радость победы, но мужество перед лицом поражения, Маргарита пала духом. Затем закрыла лицо руками и тоже заплакала.

Торжественная полифония свирелей и тамбуринов заглушила их рыдания. Музыканты возвестили о прибытии представителей власти. Сперва на площадь ступили те, кто стоял ниже остальных в иерархии – младшие судейские чиновники. За ними следовали главный викарий Мадрида и коррехидор. Далее – дон Гаспар, комиссар, два инквизитора из Толедо, которые, к большому неудовольствию устроителей церемонии, добыли разрешение на участие в ней, и старший комиссар Священной канцелярии.

Процессию высокопоставленных лиц замыкал брат Луис де Альяга, главный инквизитор и духовник его величества Филиппа Третьего, прибывший в роскошном паланкине. Лакеи, числом около дюжины, помогли ему подняться на почетное место, поскольку слабое здоровье не позволяло ему излишне утомляться. Его усадили в кресло и завернули в шерстяное одеяло, затем ему под ноги подложили подушку, а рядом поставили растопленную жаровню. Прелат позвонил в колокольчик, возвещая о начале аутодафе.

После мессы тайный писарь призвал произнести слова клятвы, которую должны были приносить участники каждой инквизиционной литургии, обязываясь всячески помогать Священной канцелярии, преследовать ересь и навлекать общественное порицание на тех, кто оскорбляет Бога. Затем слово взял настоятель монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль, который произнес нравоучительную проповедь.

По завершении вступительной части секретарь и тайный писарь открыли ларцы, где хранились изложения дел и соответствующие приговоры, и, соблюдая порядок следования, вручили бумаги двум священникам, чтобы те зачитали их вслух. Тем временем старший альгвасил Священной канцелярии приказал охранникам увести заключенных, попарно, на центральный помост, поместить в клетки и после оглашения приговора вернуть на свои места.

Первыми двинулись люди в желтых санбенито, чьи приговоры вскоре были зачитаны. Священника-мерседария запретили в служении за то, что он требовал плотских услуг от прихожанки во время исповеди. Человека с петлей на шее приговорили к позорному шествию по главным улицам Мадрида и ста ударам плетью за утверждение о том, что внебрачное соитие – вовсе не грех, а его товарищу с двойным узлом предстояли двести ударов плетью за предсказание будущего с помощью небесных светил. Ношение санбенито днем и ночью в течение пяти лет, пожизненное изгнание из Града и конфискация имущества за хулу на Святое Семейство – таким был следующий приговор; последнему из «желтых» назначили десять лет галер за укрывательство еретика, бежавшего от правосудия.

Затем настала очередь черных санбенито. Старуху и девушку приговорили к смерти за то, что они исповедовали магометанскую веру, а двоих юношей – за идолопоклонство: они поклонялись кошачьей голове.

Наконец альгвасилы остановились