Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

допросите одного из них. Ну, хотя бы Санаву, — сказал начальник. — Другого допросит Савицкий, а хозяина — Бедняков. Все эти допросы нужно произвести одновременно и не мешкая. И женщину отпустите. (Начальник всегда все знал!)

У Бориса со вчерашнего дня, кроме калача, ничего во рту не было. Однако делать нечего.

— Приведите арестованного Санаву! — позвонил он по телефону. Окно было открыто. Из сада «Эрмитаж», расположенного наискосок, весело переговариваясь, шли люди в легких, нарядных костюмах. Они отдыхали, веселились, а Борис продолжал свою работу, и еще неизвестно, когда он освободится, сможет поесть и отдохнуть. Но не зависть к этим веселым людям он почувствовал, а гордость, что ему, Борису, доверено охранять их отдых, веселье и жизнь. Вот сейчас он начнет первый в своей жизни серьезный допрос.

С чего начинать? Борис вспомнил наставления Савицкого относительно вежливости. Ну, это само собой разумеется… А вот в каком порядке и как лучше ставить вопросы? Да чтобы не забыть ничего. Он набросал на всякий случай несколько вопросов и положил записку среди других бумаг.

Ввели Санаву. Борис предложил ему сесть. Тот сел и начал исподлобья, сумрачно и враждебно смотреть на Бориса.

Неуютно стало Верхоланцеву под этим упорным взглядом больших черных глаз, и в голове сразу забились панические мысли: «Ничего он мне не покажет. Бедняков и Савицкий, наверное, уже все показания получили, они — опытные, у них кто хочешь заговорит…»

Стараясь скрыть свое волнение, Борис взял в руки резинку, повертел ее, наконец произнес:

— Расскажите, пожалуйста, когда вы приехали в Москву?

Сандро обвел глазами кабинет: кресло, стол, сейф, портрет Ленина, на окнах — шторы, скрывавшие тонкую решетку. Мягко горит настольная лампа, а за столом следователь. Совсем юный, а смотрит строго, хоть и спрашивает вежливо. И Сандро начал давать показания, но очень осторожно, не сразу отвечая на вопросы, боясь сказать лишнее.

— Да, заходил в мастерскую.

— Да, знаком с Кореношвили.

— Раза два выпили в закусочной.

— Где был семнадцатого мая, не помню. Степку Корнева видел. Нет, не разговаривал. Зачем с ним говорить? Он пьяница, его все знают. Кто ему верит? Никто ему не верит! У него бред, белая горячка! Сумасшедший совсем!

А Борис между тем чувствовал себя все увереннее. Последняя тирада Сандро даже немного развеселила его.

«Торопишься, дружок, торопишься, — подумал он. — Ведь ты не знаешь, что показал Степка, а уж нападаешь на него».

— Что вы делали на Казанском вокзале семнадцатого мая?

«Ага, замялся. Наверняка сейчас размышляет — видели или нет, что чемодан тащили втроем?» Сандро не смог скрыть своего смущения:

— Я… я…

«Сейчас скажет, что встречал товарища», — думал Верхоланцев.

— Я не помню число, может, семнадцатое, может, не семнадцатое. На вокзал, конечно, ходил один раз — товарища встречал.

Борис не мог скрыть улыбки. Какие примитивные вещи приходят в голову, когда арестованный не знает, чем располагает следователь.

— В чем был одет Вано?

— Не помню.

— В чем были одеты вы?

— Не помню.

Слишком много «не помню» в протоколе производит плохое впечатление. Теперь Борис начал нервничать, а его подследственный, наоборот, словно бы успокаивался.

Появление Ножницкого было как нельзя более кстати. Он сел рядом с Борисом, быстро пробежал глазами начатый им протокол допроса. Внимательно, даже как-то весело посмотрел на Санаву.

— Ну что ж, давайте вспоминать вместе.

Допрос пошел совсем в другом темпе. Ножницкий задавал множество вопросов, один за другим, и Санаве просто не оставалось времени обдумать свой ответ, сообразить, где он может сказать правду, а где нужно что-то утаить.

Так, шаг за шагом, выяснялись новые подробности.

Борис понимал, что Ножницкий не случайно зашел в эту комнату, не случайно перед допросом дал ему ознакомиться со всеми документами дела. Ножницкий очень умело, очень тактично учил молодого сотрудника — вот как надо уметь сопоставить как будто бы случайные документы, показания, вот как надо строить допрос.

И перед Борисом возникла совершенно отчетливая, ясная теперь во всех деталях картина того, как преступившие закон люди, вставшие на путь спекуляции, в погоне за все большими барышами пришли к еще более тяжкому преступлению — убийству.

Все было так продумано…

Большой кавказский город. Оживленные базары, на которых продавцы стараются перекричать один другого. Лавчонки кустарей, среди них крохотная мастерская по лакировке кожи. Хозяин — Симон Гочевидзе. За наемных рабочих надо платить налог, поэтому Симон держит только учеников, да и те — сплошь «родственники». Один только чужак в мастерской — сверхсрочник хозяйственного взвода Яшунин. Он приходит в те часы, когда ему позволяют отлучаться из части. У Яшунина мечта — научиться выделывать кожу и остаться в этом веселом городе. Человек он в годах, вольностей себе никаких не позволял, к вечерней поверке являлся аккуратно, свои обязанности по ведению ротной отчетности нес исправно. Воинское начальство никаких претензий к нему не имело.

Хозяин — Симон Гочевидзе — тоже был доволен. Яшунин безропотно и усердно разминал кожи любой толщины и аккуратно вел учетную книгу выпуска продукции. В сущности, книги-то были две. Одна — для фининспектора, велась на русском языке, но была и вторая, на грузинском. Ее вел старший сын хозяина, и об этой книге никто чужой не подозревал. А в ней, зная язык, можно было прочесть, что одним из адресатов, кому направлялась продукция, был владелец мастерской «Кавказ» в Москве — Гоги Кореношвили и что за этим Гоги была небольшая задолженность.

Симон Гочевидзе — тифлисский поставщик Кореношвили — не мог не воспользоваться поездкой Яшунина в недельный отпуск в Подмосковье. Абсолютно доверяя солдату, он не взял с него никакой расписки и вручил чемодан весом килограммов в тридцать.

— В багаж не сдавай, — наказывал Симон. — Никто солдатские пожитки проверять не будет! В Москве сдашь товар Кореношвили, получишь деньги — и два процента тебе.

Это составляло примерно 250—300 рублей. Хозяйственный Яшунин не мог пренебречь таким заработком. Отпускник получил литер, выехал. В Москве на вокзале он сдал чемодан в камеру хранения. Упакована кожа была хорошо, поверх нее лежали сухие фрукты.

Кореношвили, между тем, вовсе не занимался изготовлением обуви, как это можно было предположить. В мастерской он держал единственного подмастерья Степана Корнева. Степан целый день чинил по мелочи обувь всякого проезжего люда, которого в районе вокзала всегда достаточно. Что же касается хозяина, то Гоги чаще можно было встретить вовсе не в мастерской, а в ближайшей закусочной, по Брянской улице. Человеком он был очень общительным и целыми днями, не заботясь о делах своей мастерской, распивал с земляками-кавказцами кислое вино.

Таких маленьких мастерских всякого рода в то время было великое множество, и у фининспекторов, очевидно, просто руки не доходили,