Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Очнувшись от не слишком учтивых толчков сапогом, Яшунин почувствовал себя скверно: «Не надо было мешать водку и вино», — покаянно думал солдат. Но от протянутого ему стакана чачи не отказался.

Степка же просто блаженствовал. Грузины сказали, что пойдут еще за вином, а ему налили второй стакан чачи и протянули на кончике ножа большой кусок колбасы.

Все дальнейшие события Степка воспринимал как какой-то странный, сумбурный сон. Некоторое время перед ним маячил опрокидывающийся набок вокзал с часами на фронтоне, потом виделся какой-то кустарник и лесная полянка, более отчетливо вспоминалась очередь в каком-то подвале.

— Яшунин! Яшунин! — твердил Вано, подталкивая Степку под локоть.

— Фамилия! — спросил какой-то человек в окошечке.

— Мое? — ошалело откликнулся Степка.

— Нет, мое! — разозлился кладовщик.

— Яшунин! — еще раз прошипел Вано. Степка повторил, и ему был вручен довольно увесистый чемодан. Степка добросовестно тащил его куда-то. Затем в его памяти образовался большой провал — протяженностью в два дня, которые Степка отсыпался, с трудом выходя из состояния тяжелого опьянения.

А через два дня в мастерскую явился Сандро и с улыбкой раскинул перед запухшим, едва продравшим глаза Степкой большой лоскут лакированной кожи:

— На, человек хороший, шей туфли! Туфли не хочешь — пропей. Жениться будешь — зови на свадьбу!

Степка был совершенно ошарашен такой щедростью, но подарок взял. Решил приберечь его на черный день, однако в тот же вечер, не в силах совладать с собой, приволок кожу в лавку Центроспирта. Охотников на такой товар найти было нелегко, и Корнев метался по Большой Бронной, предлагая кожу за бесценок прохожим.

Откуда-то явилось чувство неотвратимой беды, которое не покидало Степку. Он пытался напрячь память, и ярче и чаще других видений перед ним возникала ясная поляна, лежащий на животе Яшунин и склонившийся над ним чей-то силуэт. Но сапожник не мог сказать с уверенностью, что это — воспоминание о том, что действительно было с ним, или одна из галлюцинаций, участившихся за последнее время.

Зато уж приход в мастерскую Вано и Сандро, а также получение багажа не вызывали у Степки никаких сомнений. В мастерскую все эти запойные дни Корнев не являлся и спал где придется.

Яшунина, между тем, хватились в воинской части. Срок отпуска вышел, а он не явился. Запросили родственников…

А еще раньше был найден труп неизвестного в казенного образца нижнем белье на Ярославском шоссе…

Тщательно был разработан план преступления. Даже самый акт убийства. Привезя Яшунина и Степку в лес, продолжая поить их, Сандро и Вано заявили, что желают загорать на солнце, и разделись до трусов. После убийства Яшунина они сожгли эти запачканные кровью трусы. Все окурки, стеклянная посуда была аккуратно собраны и в значительном отдалении от полянки брошены в затопленную водой яму. Потом, получив в багажном отделении чемодан, грузины отправились в баню.

Но такова закономерность — заботясь об одном, преступник непременно упустит другое, иногда настолько очевидное, настолько обнаруживающее его, что только удивляться приходится.

Так получилось и в деле об убийстве старшины Яшунина.

Конец банды Тишина

Работы было много, а выходных дней — мало. Верхоланцев часто возвращался домой глубокой ночью, а порой и совсем не возвращался — оставался дежурить вне очереди. Очень уж были интересны для него выезды. Да ведь и то подумать — как иначе приобретешь опыт, станешь настоящим муровцем?

Когда же приходил домой, то времени было в обрез — выспаться как следует, привести себя в порядок, ну и, если удастся, немного почитать.

Газеты Борис просматривал на ходу — в вагонах трамвая, в машине… Что же касается книг, то их Борис неделями не брал в руки. Вообще он не мог похвастаться очень большой начитанностью, но старые, полюбившиеся книги перечитывал по многу раз.

Все книги Бориса размещались на полочках небольшой подвесной этажерки. Три полированные дощечки были закреплены одна над другой на витом шелковом шнуре. Сооружение было легким и удобным — при переездах занимало совсем мало места. Достоинство это для семьи Верхоланцевых было весьма ценным. Как и все семьи кадровых военных, они часто переезжали и потому не обременяли себя тяжелыми и громоздкими вещами.

Борису нравилось, что каждый раз на новом месте у них появлялись новые вещи — это было интересно. Хотя с некоторыми вещами они, как с испытанными, верными друзьями, никогда не расставались. К таким вещам принадлежала этажерка Бориса и любимый сундучок отца, обшитый серым брезентом. Борис помнил этот сундучок с детства. Мать говорила, что отец вез его еще с германского фронта, он сопровождал отца под Царицином, был под Варшавой, в песках Монголии и в горах Средней Азии.

Даже после того как Верхоланцев-старший, получив очередное повышение в должности, казалось бы, закрепился в Москве, в их доме не появилось ничего, говорящего об устойчивости их быта или каком-то комфорте. Даже жилплощадь, которую им предоставили, никак не способствовала этому. Верхоланцевы получили одну большую комнату в коммунальной квартире. И это было очень хорошо по тем временам.

В комнате была длинная стена, вдоль которой можно было как-то расставить мебель, а три остальные стены состояли из окон и дверей. Уж какой тут уют или комфорт!

Мать Бориса не лишена была вкуса и любви к изящному, красивому, но, с молодых лет привыкшая к кочевой жизни, проявляла свой вкус преимущественно в умении красиво одеться.

Надежда Владимировна была преподавательницей русского языка и литературы и, несмотря на частые переезды, работы не бросала — везде находила себе применение — либо в школе, либо в техникуме, либо на курсах командиров.

После того как семья осела в Москве, Надежда Владимировна стала работать в военной академии. Ее учениками были взрослые, а иногда и просто немолодые люди, прославленные полководцы времен гражданской войны, и она рассказывала этим людям, не получившим в свое время достаточного образования, о Пушкине и Горьком, о Тургеневе и Толстом.

Конечно, любовь матери к своему предмету сказалась и на литературных пристрастиях Бориса.

Особенно люб был Борису Куприн. Надежда Владимировна принесла как-то домой тоненькие книжки в бумажных обложках — приложение к журналу «Нива» за 1915 год. Это были первые книжки, которые вытеснили из сердца и сознания Бориса примитивную «сыщицкую» литературу. Подвиги «кровавой шайки» или «похитителей бриллиантов» померкли перед буднями Ромашова из «Поединка». Каждый раз, оказавшись дома, Борис поудобнее располагался на кушетке и, протянув руку к книжной полке, брал наугад одну из тоненьких книжек и погружался в привычный и любимый мир.

Такому приятному времяпрепровождению