Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

отделения. Не раз приходилось затевать перестрелку с милицией, а то и с воинскими командами. Гибли люди, но Тишина и его дружков это не волновало — важно было уйти самим, спасти свои жизни и награбленное…

На улице уже темнело, но в кабинете огня не зажигали. Ножницкий сидел спиной к открытому окну, выходящему на Петровку. Борис подумал, что начальник рискует… Ему рассказывали, что был такой случай — один из арестованных пытался бежать, вышиб стекло головой и прыгнул с третьего этажа. Окно выходило во двор, бандит сломал ногу, но даже и тогда отчаянно сопротивлялся подоспевшим сотрудникам.

А вдруг Тишин тоже воспользуется обстановкой и решит бежать? Ножницкий, однако, не проявлял никакого беспокойства. Он встал из-за стола, прошелся по комнате, остановился против Тишина, внимательно посмотрел ему в лицо и сказал:

— На сегодня, я думаю, достаточно.

Борису было поручено отвести Тишина обратно в камеру. Тишин встал со стула, но не пошел к двери, а простоял, глядя себе под ноги, а потом вскинул глаза на Ножницкого:

— Дайте мне бумаги. Писать буду.

У Бориса даже екнуло в груди от радости — ну, допек его Ножницкий, сейчас все начистоту раскроет.

А Тишин, насмешливо улыбаясь, пояснил:

— С родными надо попрощаться. Для себя кое-что записать.

Николай Леонтьевич спокойно, не выразив ни удивления, ни досады, выдвинул ящик стола, вынул целую пачку бумаги и протянул ее заключенному.

— О чернилах и ручке распоряжусь.

Отсюда идти до внутренней тюрьмы надо было через двор метров четыреста. Борису стало жутковато. Правда, у калитки дежурит милиционер, но он занят проверкой пропусков. Что стоит Тишину повторить тот прием, который он продемонстрировал тогда в подъезде, и выскочить в Колобовский переулок? Борис не успеет и вытащить нагана, а уж что такое удар Тишина, он знал. Тем не менее Борис не раскрыл кобуры — перед его глазами был пример спокойствия и хладнокровия Ножницкого.

— Вы не могли бы достать книгу «Граф Монте-Кристо»? — полуобернувшись к Борису, спросил Тишин. — Я ее, правда, почти наизусть знаю, но все равно еще бы почитал.

Верхоланцев удивился: «Надо же, еще будет книги читать», но вспомнил, что дома у него среди других забытых книг есть и эта.

— Принесу, — коротко ответил он.

Совершенно случайно Борис увидел Ножницкого. Николай Леонтьевич шел вдоль стены шагах в пятнадцати от них. Правая рука его была в кармане, сам он с видимым равнодушием смотрел по сторонам. Но это напускное безразличие не могло обмануть Верхоланцева — он-то сразу понял, что Николай Леонтьевич вышел подстраховать его, особенно когда они с Тишиным станут проходить мимо калитки.

Чувство горячей благодарности переполнило Бориса, тем более, что выпадали минуты, когда он досадовал на своего начальника, мысленно упрекая его в черствости и излишней требовательности.

На следующий день Ножницкий снова допрашивал Тишина, и снова Верхоланцев следил за поединком следователя и преступника, проникаясь все большим уважением к Николаю Леонтьевичу, восхищаясь его умом, зоркостью, умением понять психологию человека.

Ножницкий заговорил с Тишиным о смысле жизни, о том, чего он, Тишин, от нее хотел.

— Хотел жить красиво, смело. Не как некоторые у нас в деревне — им бы бутылку водки да сапоги в гармошку. А я любил — гулять так гулять, вино чтоб рекой, чтобы девочки красивые, подарки им кидать, не считая, чтобы все слушались меня и боялись, я над своими дружками большую власть имею.

— На чем же эта власть держалась? — спросил Ножницкий.

— А они знали, что кто не подчинится мне или увижу, что продать может кто, любого убью, не задумаюсь.

— Ну, а о том, что этому конец придет, задумывались когда-нибудь?

— А зачем? Прожил день, и ладно!

Николай Леонтьевич спокойно расспрашивал Тишина о родных, о взаимоотношениях в семье. Ни одного вопроса о «дружках», т. е. о членах банды. В конце допроса Ножницкий небрежно обронил, что судить Тишина будет коллегия ГПУ.

Впервые Борис увидел, как на спокойном, постоянно чуть улыбающемся лице Тишина мелькнуло что-то похожее на смятение или даже страх.

— Он же позирует. Собой любуется, — пояснил Борису Ножницкий после допроса. — Воображает себя этаким Ленькой Пантелеевым. Тому, действительно, чуть не аплодировали во время суда. Но публика-то какая была? Разная нэпманская сволочь! А Тишину перед народом отвечать.

На свободе у Тишина не было времени поразмыслить, подумать о своей жизни. Готовя очередной налет, он весь был исполнен нервного напряжения, думал только о грозившей отовсюду опасности и о том, как избежать ее. А затем, когда дело было сделано, наступала пора черного, ни с чем не сравнимого пьянства. Плотно закрывалась дверь отдаленной избы в глухой деревне. Четвертями лилась водка, шла азартная картежная игра. А потом — горькое похмелье с тяжелой головной болью и переполняющим все существо страхом. Этот страх гнал бандитов с места на место, опасность видели они в каждом форменном мундире, в каждом внимательном взгляде случайного прохожего. Везде им мерещились засады, везде чудилось предательство. Никто не доверял никому: ни крепко связанному с ними скупщику краденого, ни случайным любовницам, ни даже друг другу — каждый обычный с виду поступок вызывал подозрение, настораживала кривая улыбка дружка, его внезапное желание написать письмо родным. И то сказать — опасения были не напрасными. Шайка петляла по местам, где ее уже знали, и опасность нарастала с каждым днем. Никакие маски из черных чулок, никакая одежда, которую меняли бандиты перед очередным налетом, не могли скрыть ни их фигур, ни их повадок.

Финал наступил неожиданно. Впрочем, в том, что этим когда-нибудь должно все кончиться, Тишин не сомневался. Даже в дни пьяного разгула перед ним вдруг возникало узкое окошко, забранное железной решеткой. Иногда он мысленно произносил пылкие речи, адресованные суду. Он говорил о безрадостном детстве, о непонятых страданиях, о неудовлетворенном честолюбии и упивался собственным благородством, потому что, конечно уж, он все преступления возьмет на себя и выгородит товарищей. И тогда скажут — это человек! И в уголовном мире долгие годы с уважением будут произносить его имя, вспоминать о нем. А когда поведут на расстрел, он распахнет ворот рубашки, взмахом головы откинет со лба волосы и воскликнет: «Знать, судьба…»

И вот Ножницкий сказал, что открытого суда не будет, а дело рассмотрит коллегия ГПУ. Не будет ни строгих реплик прокурора, ни красноречивых высказываний адвоката. Одним словом, спектакль, к которому Тишин так давно внутренне подготовился, не состоится. Значит, теряло смысл его поведение, его стойкость на допросах — все равно об этом никто не узнает, не прославит его имя среди уголовной братии. Может быть, лучше попытаться в таком случае облегчить свою участь? Это значит, во-первых, начать давать