Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Поезжай по Сретенке, — сказал начальник.

У огромного универмага, что на углу Садовой и Сретенки, стояла большущая очередь. Она заполнила не только узкий тротуар, но и проезжую часть улицы вплоть до трамвайной линии. Машина совсем сбавила ход, пробираясь через толпу к Лубянке.

— Что дают? — с вошедшим в обиход вопросом обратился Ножницкий к невысокому худощавому мужчине, на лице которого была написана готовность ждать хоть до вечера.

— Костюмы выбросили! — оживившись, ответил он.

Начальник выразительно посмотрел на Тишина, и тот понял его взгляд — да, вот с каким трудом приобреталась одежда, которую банда телегами вывозила из магазинов.

Ножницкий не пожалел времени. Он показал бандиту то, над чем тот никогда не задумывался. Тишин впервые трезвым, не замутненным алкоголем взором увидел народ с его трудностями, борьбой и надеждами. Он приник к пульсу страны, которая, отстранив его, стремительно шла вперед.

На другой день Тишин начал давать показания. Начал с того, что назвал Стукалова.

— Больше никого не продам. Ищите сами и берите, коли найдете.

— Стукалова мы и так знаем, — убеждал Ножницкий. — От закона он не уйдет. Но надо о других подумать, о тех, кого еще можно спасти. Надо подумать о их родных и близких, которые наверняка днем и ночью проклинают ваше имя.

— Все равно этого никто не поймет. Скажут, что струсил, что пожелал спастись ценой их свободы.

Ножницкий возразил очень спокойно:

— Вы получите высшую меру, несмотря ни на какие обстоятельства, и вы это знаете. А если уж так, то не лучше ли уйти из жизни с сознанием, что хотя бы в последние дни своей жизни вы помогли народу? Я не верю, что вы настолько озлобились, чтобы радоваться скорби и боли, которые испытывают ни в чем не повинные люди. Неужели вам лестно думать, что вашим именем будет прикрывать свои злодейства банда? А задумайтесь только — кого убивают? Кого грабят? Наших тружеников, жизнь которых так нелегка и так героична! Вы видели их сами.

В кабинете воцарилось молчание. Тишин угрюмо насупился, кусал губы: нелегко давался ему последний шаг. Наконец он решился — сказал, что напишет Стукалову письмо.

Дело в том, что когда Тишин еще собирался ехать в Москву, в банде условились: если Тишин пришлет письмо Стукалову, тот с ближайшими «соратниками» явится в столицу.

Ножницкий спросил:

— А их не насторожит то, что вот уже двенадцать дней вас никто не видел и никаких вестей от вас не получал?

— Да нет. Они думают, что я пью где-нибудь. Бывало, что и надольше закатывался. В Москве есть квартиры, куда Стукалов может явиться до этого письма. Одна из них та, где я жил, и вторую я назову…

Письмо было прочитано и одобрено Ножницким. Тут же его запечатали. Тишин несколько минут раздумывал, прежде чем написать адрес. Видно, тягостно все-таки было назвать имя человека близкого, которому поручалось передать это письмо. Тишин сидел над заклеенным конвертом, опустив голову. Потом вскинул ее и внимательно посмотрел на Ножницкого.

— Ждете каких-то гарантий с нашей стороны?

— Да нет, — сказал заключенный и решительно надписал конверт.

Оперативные совещания собирались обычно в кабинете Вуля, даже и в тех случаях, если сам Вуль присутствовать не мог. Совещание по поводу ликвидации шайки Тишина открыл Ножницкий. Он сообщил собравшимся, что Вуль подойдет позже. Пока же он, Ножницкий, начнет излагать суть дела.

У Бориса тревожно ныло сердце — он все ждал, когда же будет сказано о его поведении, о проявленной им нерешительности. Неужели это произойдет сейчас, на совещании, в присутствии всех сотрудников? Может быть, тут же будет принято решение, что ему нечего делать в МУРе, что он просто-напросто не выдержал испытания…

Борис сидел очень близко к Ножницкому. Ему была хорошо видна объемистая папка, на внутренней стороне которой сверкала глянцем довольно большая по формату фотография Тишина. Ножницкий перебирал документы, и перед глазами Бориса то и дело мелькал гриф — «секретно», «секретно».

Николай Леонтьевич рассказывал о подробном, хорошо продуманном плане поимки Тишина, о внезапном задержании его, о допросах, которые раскрыли действия банды во всех деталях.

Все последние дни Верхоланцев наблюдал поединок Ножницкого и Тишина. Даже почти полное отсутствие собственного опыта не помешало почувствовать, что судьба подарила ему знакомство с отличным следователем. В Ножницком сочетались огромная целеустремленность и колоссальная выдержка, обостренное чутье и подлинная человечность.

Восхищало в нем не только умение все предусмотреть, связать, сопоставить как будто бы и не связанные друг с другом факты, восхищало умение дать всему оценку, мудро заглянуть в будущее, за случайным, словно бы, фактом усмотреть закономерность.

Не только Борис, все присутствовавшие на совещании слушали Николая Леонтьевича очень внимательно. Но вот он вернулся к моменту задержания Тишина, к оценке действий Струнова и Верхоланцева.

— Всем нам было хорошо известно, что представляет собой Тишин. «Жизнь принадлежит тому, кто первый выстрелит», — так, примерно, провозгласил он на допросе. И это, к сожалению, не только фраза — кто-кто, а уж мыто знаем. Струнов тоже знал. Я не осуждаю его за то, что он самостоятельно принял решение о задержании и привлек к делу совершенно не подготовленного Верхоланцева. Я понимаю, что у него не было времени. Но разве нельзя было позвать двух-трех милиционеров? Он боялся упустить Тишина. А если подумать, то ведь могло все произойти совсем иначе — подключились бы другие товарищи и вместе с ними, он, как знать, смог бы и установить связи, и захватить остальных членов банды.

Теперь дальше. Само задержание Струнов и Верхоланцев произвели неквалифицированно…

— Как фраера! — подал реплику Лугин. Ножницкий поморщился и строго посмотрел на него.

— Одним словом, не блестяще, — закончил свою мысль Николай Леонтьевич. — Куда это годится — двое сотрудников, беря бандита врасплох, дали ему возможность обнажить оружие!

— Я хотел в подъезде обыскать его, — с места пояснил Струнов.

— Вы же не новичок, вы должны знать, что и несколько шагов нельзя идти с вооруженным преступником, тем более с таким матерым, как Тишин. Ваша ошибка в том, что с самого начала вы не обеспечили операцию, пытались провести ее такими малыми силами. Лично вы боролись героически, но помогла чистая случайность — Ножницкий обвел глазами кабинет, нашел Бориса и теперь смотрел прямо на него. — Вы вели себя неопытно для работника МУРа. Разве можно наносить удары оружием со взведенным курком? Ладно, что пуля зацепила Тишина — это же просто чудо, могла же угодить и в Струнова.

Еще на реплике Лугина, «как фраера» в кабинет вошел Вуль. Все встали.