Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

уже никого не было. Вообще кругом царила тишина и безлюдье. Здесь, за Калужской площадью, домишки маленькие, обособленные. Даже если и стрельба поднимется, вряд ли сбежится народ. Борис затаился шагах в десяти-двенадцати от двери флигеля, за углом старенького сарайчика.

Трудно было поверить, что в этом, огороженном дощатым палисадником флигелечке с открытыми окнами, с зеленой лужайкой, начинающейся прямо от крылечка, находится так называемая «хаза» — приют воров и бандитов.

Еще совсем недавно Борис думал, что и бандиты должны внешне резко отличаться от всех других людей. И дома, где они прячутся, наверняка должны быть мрачными, страшными. А здесь даже цветочки в палисаднике растут. На лужайку вышли из сарайчика куры и пошагали с одинаковым строгим видом, какой бывает у пожилых женщин. И тихо… Почему так тихо? Что сейчас происходит в этом домике? Ему представился темный коридор, а в нем по грязному полу в страшной схватке катаются люди, может быть, уже льется кровь. Вот-вот сейчас выскочит во двор окровавленный бандит и первым, кто преградит ему дорогу, будет он, Борис. Неприятный холодок пробежал у него между лопатками. Но он знал теперь — он не сойдет с пути, выполнит свой долг. «Однако почему же все-таки так тихо в доме?»

И тут из дверей флигелька показался уполномоченный Урынаев.

— Заходи!

— Взяли?

В темной прихожей Стукалова и его спутников ослепили фонарем и моментально повалив на пол, связали. Они не успели оказать ни малейшего сопротивления. Впрочем, все их оружие — три нагана, обрез и ножи, — переложенное овечьей шерстью, было в мешке, чтобы в случае чего выбросить.

«Нет, это не Тишин! — думал Борис, рассматривая Стукалова. — С этим, пожалуй, Струнов и один бы управился».

Прибыла машина. Хозяев флигеля тоже попросили доехать до МУРа. Итак, основная часть операции была закончена.

На первом допросе Стукалов, вытирая пот, обильно струившийся по его лицу, повторял одно и то же:

— Никакого Тишина я не знаю!

Ножницкий, послушав, передал его Савицкому.

В других комнатах шел допрос остальных. Тех не нужно было долго убеждать в бессмысленности запирательства. Уличенные показаниями Тишина, они начали рассказывать о подробностях налетов.

Стукалов же, несмотря на все это, продолжал отрицать свою вину.

— Откуда оружие? — спрашивал Савицкий.

— Нашли в шерсте́.

Но в конце концов и Стукалов перестал отрицать очевидные факты. Тогда он стал перекладывать всю вину на Тишина. Он-де под угрозой смерти заставлял его принимать участие в налетах. И комсомольца на дороге тоже убил Тишин.

Тишин же о поведении Стукалова на следствии отозвался с холодным презрением:

— Как был захудалый вор, таким и остался.

Следствие закончилось. И Тишину и Стукалову было сообщено, что коллегия ОГПУ вынесла обоим одинаковый приговор — расстрел.

Стукалов написал ходатайство о помиловании и стал ждать ответа. Он не допускал и мысли о том, что приговор может быть приведен в исполнение. Пока шло следствие, он так увлекся отрицанием своей вины, так убедил себя в том, что был только исполнителем чужой воли, что считал совершенно справедливым смягчение приговора, что вся ответственность должна падать на Тишина.

В один из вечеров его вызвали из камеры. Сердце пронзил острый испуг: «Конец!» Но тут же он поспешил успокоить себя: «Не может быть! Расстреливают, он слышал, всегда под утро. Потом вызвали без вещей… А вдруг помилование!»

В комнате ярко горела лампочка, и особенно ясно после глухой тишины камеры слышалось тиканье дешевых стенных часов. За столом рядом с дежурным сидел высокий седой человек в штатском костюме. Тут же находилось еще несколько человек в форме.

Стукалов впился глазами в дежурного, который перелистывал какие-то бумаги и рассматривал его, Стукалова, фотографию.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил дежурный.

— Стукалов, Степан Николаевич, тысяча девятьсот третьего года рождения, уроженец села Антипино, Кашинского уезда, Московской губернии, — угодливо зачастил бандит.

— Можно объявить, товарищ прокурор? — спросил дежурный у штатского. Тот молча наклонил голову.

— Президиум Центрального Исполнительного Комитета отклонил ваше ходатайство о помиловании. Распишитесь.

Перед глазами Стукалова появилась какая-то бумага, похожая, как показалось ему, на телеграмму. «Высшая мера наказания», — прочел он крупные синие буквы штампа, наложенного на документ.

— Я… я… еще Калинину писал, всесоюзному старосте… — начал было Стукалов, но ручку взял и вывел в последний раз свою фамилию.

Остальные участники банды — к концу следствия их набралось двадцать человек — были осуждены на разные сроки лишения свободы. Как осязаемый результат огромной работы, проделанной сотрудниками, в музее московского уголовного розыска появился новый стенд: «Банда Тишина».

Сухаревка

В центре Москвы, у подножия приземистой, красного кирпича башни, начинался Сухаревский рынок, или просто. — Сухаревка. Башню со временем снесли, рынку отвели место позади кинотеатра «Форум», но рыночная толпа выплескивалась далеко за означенные забором границы и докатывалась с одной стороны до Домниковской улицы (от нее рукой было подать до Каланчовки), а с другой — до Самотечной площади.

Москвичи без крайней нужды не ходили этими улицами, предпочитали делать круг, чтобы не быть втянутыми в бурное человеческое месиво, кипевшее и гомонившее с утра до вечера.

На Каланчовскую площадь, или, как ее все звали, — Каланчовку, выходило три вокзала — Ярославский, Октябрьский и Казанский. По нескольку раз в день из разных концов страны к этим вокзалам подходили поезда. И сейчас же по Домниковке, по Цветному бульвару, по Неглинной улице и Бульварному кольцу на Сухаревку сбегались многочисленные торговцы старыми и ворованными вещами, Спекулянты со всяким дефицитным товаром. На Сухаревке назначали друг другу свидания всякого рода воры и мошенники. Прилегавшая вплотную к базару Трубная улица была полна «хазами» и «малинами».

В последнее время было замечено, что в самый разгар толчеи и торговли, в которой участвовали многочисленные пассажиры, только что сошедшие с поезда, над Сухаревкой раздавался истошный крик: «Обла-ва-а-а!» И вот начиналась самая отчаянная суматоха, все рвались к выходу, остервенело пробивая себе дорогу. Панике поддавались даже те, у кого не было никакой причины бояться встречи с милицией, — так уж была она заразительна.

Разлетались дощатые заборы, падали лавчонки, будки, давя зазевавшихся, не успевших вовремя отскочить. Вот тут-то и начиналось раздолье для базарных мазуриков. Из рук выхватывались сумки, в сумасшедшей давке грязные пальцы лезли в карман, только ленивый не хватал градом летевших с лотков яблок, пирожков, карамели… Потом оказывалось, что никакой облавы нет.

Скоро стало совершенно ясно, что паника возникает вовсе не стихийно. Управлению милиции пришлось в один день соорудить посреди базарной площади небольшой помост на столбах и там поставить дежурного милиционера, который бы в нужный момент успокаивал взбудораженную толпу.

Этой меры, конечно, было недостаточно. Но как предотвратить