Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

возвышалась небольшой тумбой, и ее уважительно обходили последние посетители — Шкалик, спавший тяжелым сном, положив голову на футляр баяна, утомленный длительным концертом с непрерывными возлияниями.

То, что он явился с компанией сюда, в пивную, говорило о его уважении к заказчикам. Не для каждого покинул бы он свое место на Сухаревке.

«Вполне возможно, — подумал Борис, — что гармонист знает о предстоящем «шухере» на базаре, и не исключено, что от явившейся с ним компании».

— Шкалик! Давай сюда! — радостно завопил Борис. Он понимал, что не рискует: Фильченко знали все, а он упомнить своих знакомцев был не в состоянии.

Шкалик твердо зашлепал своей подушкой к Борису, почитатели следом несли гармошку. Верхоланцев изумился, увидев, с какой легкостью перенес он тело на стул и сразу сравнялся со всеми присутствовавшими, перестал отличаться от них. Борис радушным жестом поднес инвалиду стакан водки. Шкалик вытянул его одним духом и от закуски отказался:

— Пивка лучше дай.

В тот же стакан Борис налил пенящуюся желтую жидкость.

— Ну, садись, ребя! — сказал кто-то и мельком, стараясь не задерживать взгляда, посмотрел на Симочку. Такое невнимание — проявление своеобразной этики преступного мира. Борис, обняв Симочку, делал вид, что нашептывает ей любезности, а сам успокаивал ее:

— Ты не бойся, к тебе тут никто не привяжется, раз ты со мной. Тут это закон. А если девица сама начинает строить глазки кому-нибудь, то уж никто не вступится, когда дружок воздаст ей за это как следует. Впрочем, нередко подруги хвастаются одна перед другой синяками и подбитыми глазами — это ли не свидетельство того, как ценит ее, как ревнует очередной «муж»?

— Как ты думаешь, — Симочка кокетливо подняла глаза на Бориса (конечно, сейчас жесты и мимика Симочки и Бориса удивительно не соответствовали содержанию их разговора). — Как ты думаешь, у них, у этих женщин, совсем не бывает ни настоящей любви, ни верности?

— Не знаю, Валюша, — ответил Борис, обнимая Симочку за плечи, — про любовь не знаю, а верность есть. Если партнер такой девицы попадает в тюрьму, то она весь срок носит ему передачи и соблюдает себя. Уж от любви это или от чего другого, не знаю. Вообще-то тут положение женщины рабское. Убить сожительницу за измену, «прибрать», как они говорят, — самое естественное дело. Да и в карты их проигрывают частенько.

Симочка слушала внимательно, не забывая, что должна выглядеть игривой и слегка опьяневшей. Так они сидели, неторопливо отпивая вино, ковыряя вилками незатейливую закуску, не привлекая к себе внимания, потому что пребывание здесь таких парочек было обыкновенным явлением.

Женщины пили много, и в речи их появлялось все больше таких выражений, что Борису неудобно было взглянуть на Симу. Выручил Шкалик. Он растянул гармошку, взял первый аккорд.

— «Подруженьку»? — предложил музыкант.

— «С одесского кичмана»!

— «Мурку»! — послышались возгласы.

Подскочили две молоденьких девицы, давно сидевшие в зале.

— Дядя Гриша! Сыграй «На бану», — попросила одна из них, протягивая пятирублевую скомканную бумажку. Гармониста растрогали не столько деньги, сколько ласковое к нему обращение — не по прозвищу, а по имени, да еще «дядя».

— Пляши, девки! — крикнул он и лихо растянул гармонь.

Покрывая шум голосов, раздался перестук каблуков. И полились одна за другой бесшабашные частушки. Девчонка лет пятнадцати, не старше, четко, с этаким лихим задором, выговаривала припев:

На бану, бану, бану,

На бану-баночку

Подмигнула ширмачу:

Приходи на ночку!

Симочка смотрела, как развеваются юбчонки вокруг их тоненьких ножек, и ей было ужасно жалко этих девчонок, сбившихся с пути.

Они отплясали, и уж тут, невзирая на другие заказы, запел, вернее захрипел, сам гармонист.

Шкаликом овладело авторское тщеславие, ему хотелось исполнить свое сочинение. Авторство, конечно, было весьма условное, оно сводилось к незатейливым импровизациям на мотивы давно известных воровских песен с кое-какой примесью народных мелодий. Со слезливым надрывом в голосе он призывал «любить, пока на воле».

Осыпаются листья осенние,

Хороша эта ночка в лесу.

Выручайте, друзья и товарищи,

Я неволи в тюрьме не снесу!..

Шкалик хорошо чувствовал аудиторию. Он не пел таких песен, как «Отец дочку зарезал свою», — над ними проливала слезы лишь Сухаревка. Сейчас нужны были другие песни — прославлявшие удачный побег из тюрьмы или сладкую месть «расколовшемуся». Восторженно встретили слушатели «Мурку» — широко известную длинную песню, к которой безымянные поэты добавляли все новые куплеты.

В комнате появилась новая фигура, сразу обратившая на себя внимание Бориса и Симы. С землистым цветом лица, босой, в грязной сетке, заправленной в короткие, сильно потрепанные штаны. Глаза его слезились, пальцы дрожали.

— Дай на порошочек! — канючил он, обходя столики, униженно протягивая руку, всем своим видом умоляя как о спасении от смерти. В сущности, так и было. Он был кокаинист, и желание получить наркотик было превыше всего.

— Уйди, дешевый мир! — отмахивались от него сидящие за столиками и подпевали Шкалику.

Наша песня спета,

Нам пора налево,

Очередь доходит и до нас!

— От Райки явился? — бросил через стол Борису худощавый блондин, запримеченный им раньше.

— Нет, к ней немного погодя загляну, — отозвался Борис.

— В «стирки» чешешь? — заинтересованно спросил один из спутников Шкалика.

— Сегодня работаю!

— Тогда скоро идти! — блондин вынул из кармана великолепные золотые часы. — Да, надо собираться.

«Так значит у них все идет по расписанию», — подумал Борис, а вслух небрежно бросил:

— Я не ширмач.

Блондин внимательно посмотрел на него, а Борис лениво, делая вид, что не заметил этого взгляда, обнял Симочку и налил в рюмки вина. Наклонившись к ней с такой улыбкой, словно шепча что-то интимное или непристойное, он тихонечко проговорил:

— Подойди к девицам, спроси, где туалет. Выйдешь — а потом в подъезд. Опишешь блондина и его дружков. Вернись быстро. Если увидишь лотошника — купи и принеси «Северную Пальмиру».

Симочка игриво ткнула Бориса в лоб пальцем и поднялась, слегка пошатнувшись и хихикнув по этому случаю. Ее проводили взглядом до следующего стола. А там случилось непредвиденное. Обе девицы поднялись и пошли вместе с Симой. Борис занервничал. Как она от них отделается, хватит ли у нее сообразительности? А вообще-то это даже хорошо, что вышла она не одна, — не возникнет подозрений на их счет… Только бы сумела она вывернуться и выполнить его поручение.

Борис налил вина и потянулся к Шкалику чокнуться.

— А ничего у тебя маруха, — одобрительно сказал тот.

Борис, как полагалось, только плечами пожал.

Прошло совсем немного времени, появилась улыбающаяся Симочка. Села, положила голову на плечо Бориса и зашептала:

— Сообщила про Блондина,