Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

распределили по камерам. Верхоланцев упросил Савицкого не отправлять Мошкова в тюрьму вместе с остальными. Тот согласился. Борис усадил своего подопечного в темном углу коридора, чтобы не попался на глаза Лугину. «Пока Савицкий работает, — думал он, — парня не тронут. А там, смотришь, Лугин домой уйдет — так он и просидит. Все не в камере, да и не остригут».

Борис был на работе до двух часов ночи и, уходя, отметил в глубине коридора притулившегося в уголке дивана Геннадия. А утром, придя на работу, увидел, что диван пуст.

— Сидит в двенадцатой, — объяснил ему дежурный.

— С кем хоть его поместили-то? — с опаской спросил Борис.

— Ну с кем, все одинаковы — кто за грабеж, кто за кражу сидит.

— Вызовите его ко мне!

Привели Мошкова. Заплаканные глаза и наголо остриженная голова делали его совсем мальчишкой.

— Есть хочешь?

Мошков подавленно молчал. Борис заполнил расписку на арестованного и пошел с ним в свое отделение. Пусть сидит в коридоре. Зашел в буфет, купил несколько бутербродов, положил их около Геннадия.

— Как же, Виктор Александрович, — спросил Борис, увидев Савицкого, — парня отправили все-таки в тюрьму?

— Это, видимо, Лугин. Вы привели его? Ну и оставьте здесь, — предупредил Савицкий просьбу Бориса.

Примерно в полдень Верхоланцеву сообщили, что просит пропуска мать Мошкова.

Вошла заплаканная старушка. Дрожащими руками она протянула старательно завернутые в платок документы. Борис взял их.

Письмо администрации школы было немногословно и сухо. Да вряд ли можно было ждать другого от такого боязливого директора. Зато жильцы писали пространно и трогательно о том, что Гена хороший сын и примерный общественник. Он сам разровнял во дворе площадку, и теперь все малыши дома играют на этой площадке, а не бегают напрасно по улице. Со всеми он первый здоровается и охотно помогает. После просьбы отпустить Гену на поруки стояло пятьдесят семь подписей.

— Ну, теперь будем добиваться! — сказал Борис, провожая старушку до скамейки, где сидел ее сын. — Вы не расстраивайтесь. Мы его наверняка освободим, только к прокурору нужно сходить.

— Ах, Гена, Гена! — вздыхала старушка. — Уж как он собирал деньги на эту фуражку…

Встретившись, мать и сын обнялись и оба заплакали. Мать гладила сына по голове, по спине сморщенными, натруженными руками. А Борис постарался загородить их от проходивших мимо. Больше всего он боялся Лугина. Тот беспрестанно шнырял из кабинета в кабинет, всем видом своим показывая величайшее усердие. И, конечно, в конце концов он увидел Мошкова.

— Опять он здесь? Ты что это — свидание даешь? А Беззубова спросил? Самовольничаешь? Давай, мать, иди отсюда, иди! Сейчас отведи арестанта! — прикрикнул он на Бориса.

Верхоланцев вспыхнул.

— Иди ты!.. Я вел допрос, я и отвечаю за все… Дело это у Савицкого.

— Ну и ответишь, — прошипел Лугин, игнорируя последнюю фразу, и помчался в кабинет Беззубова.

Боясь, как бы ему не помешали, Борис заторопило к прокурору. В первой оказавшейся свободной комнате он написал заявление от имени неграмотной Мошковой в котором просил отпустить сына на поруки.

Прокурор был очень занят. У него в кабинете на диване сидели четыре сотрудника МУРа с толстыми кипами дел — на подпись, а пятый докладывал, стоя перед ним.

— Товарищи! Меня Виктор Александрович прислал проводить женщину, — сказал Борис, выдвигая старушку вперед.

Имя Савицкого произвело впечатление. Прокурор поднял на женщину усталые глаза, взял заявление. В две минуты он уяснил себе суть дела.

— Это хорошо, правильно. Парня побранят в ФЗУ, в комсомоле, а дело прекратим. Освободите его, незачем ему по камерам болтаться.

Он размашисто написал на заявлении: «Изменить меру пресечения» — и добавил, обращаясь к Борису:

— Потом напишешь постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Всего хорошего, мамаша, — добродушно попрощался он со старушкой, на глазах которой снова показались слезы, только теперь — от радости.

Борис кое-как уговорил ее идти домой, не дожидаясь сына.

— Нужно ордер на освобождение оформить, а его начальство должно подписать…

— Зайди к Беззубову, — сказали Борису, когда он вернулся в кабинет.

Заместитель начальника встретил его гневным восклицанием:

— Что ты это там с Мошковым устраиваешь?

Борис протянул резолюцию прокурора и письмо жильцов.

— Скажите, пожалуйста, какая петиция! — Беззубов с усмешкой пробежал просьбу жильцов. — Она же никем не заверена! Дело будет рассматриваться в коллегии, наблюдает за ним прокурор ГПУ, так что наш тут распоряжаться не может. А ты учти, что писать за кого-то там всякие просьбы да заявления не имеешь права. Почему приказание не выполнил?

— Потому что считаю его неверным.

— Обязан выполнить, а потом, как положено по уставу, можешь обжаловать.

— Значит, вы не выполните предписание прокурора?

— Нет. Иди, кончай работу.

Верхоланцев не знал, что делать. Ведь пока он бегает по инстанциям, Мошкова могут отправить в Таганскую тюрьму, и все еще больше осложнится.

Ножницкий в командировке. Опять пойти к прокурору? А вдруг он откажется от своей резолюции, возьмет просто и зачеркнет, раз не имеет права вмешиваться в дела ГПУ? «Пойду в партийную ячейку!» — решил Верхоланцев.

Секретарем партячейки был начальник четырнадцатого отделения Клотовский — серьезный пожилой человек. Как и все начальники отделений, он был перегружен работой, но, несмотря на это и на свой возраст, находил время не только для партийной работы, но и для того, чтобы бывать на комсомольских собраниях.

Увидев Верхоланцева, возбужденного, взволнованного, Клотовский закрыл толстое дело, лежавшее перед ним, и внимательно выслушал Бориса. Тот, волнуясь, сбивчиво, рассказал про Мошкова.

— Так, — только и сказал секретарь партячейки и тут же позвонил Беззубову. Тот, видимо, что-то доказывал, Борис слышал только возражения Клотовского: «Нет, нет, это ты брось, мы должны укреплять престиж прокуратуры в целом… Что значит «наш» или «не наш»?.. Нельзя создавать авторитет таким способом… Дутый это авторитет получается…»

Беззубов подписал ордер на освобождение Мошкова. Верхоланцев взял у паренька подписку о невыезде и проводил его к воротам.

Через несколько дней в управлении проходило открытое партийное собрание, посвященное борьбе за укрепление социалистической законности. Доклад делал Вуль.

Верхоланцев впервые видел в сборе всех работников МУРа и с интересом посматривал на тех, чьи имена были известны каждому. Вон сидит начальник десятого отделения Тыльнер — высокий, полный блондин. Он начинал с самого рядового агента. А работая с Осиповым, стал известен как очень талантливый криминалист.

Начальник восьмого отделения — высокий, сутулый, в пенсне, заглазно его звали «Вася-тихоход». Однако внешняя медлительность не помешала ему прославиться раскрытием многих запутанных дел.

Группкой сидели самые старые работники: Саша Соколов, Савушкин, Шестипалов и начальник двенадцатого отделения Перфильев. Их фамилии со страхом произносили уголовники.

Вокруг комсомольского секретаря Балташева группировалось молодое поколение МУРа.

Докладчика все слушали очень внимательно.