Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Владимир притянул Бориса к себе, обнял.

Приближался рассвет. Кое-кто из товарищей ушел, кое-кто пристроился и дремал тут же, Савицкий хотел было ехать прямо на работу, и Урынаеву больших трудов стоило сдержать его энтузиазм.

— Куда же ты поедешь? Увидят нетрезвого — разговор с Ножницким обеспечен. Давай-ка устраивайся здесь. — Он разложил на полу матрац и куртку-кожанку на меху. — Утром — под кран и к девяти со свежей головой на работу.

Борис только теперь ощутил на себе действие вина, выпитого в большом количестве. Голова была совершенно ясна, но ноги, казалось, налились свинцом, и хотелось только одного: сидеть и не двигаться с места. Он сидел и, блаженно улыбаясь, размышлял о том, что вечеринка прошла удивительно хорошо и интересно и что он теперь стал совсем своим в среде этих замечательных, бесстрашных людей, Ножницкий, разумеется, ни о чем не узнает, значит, все хорошо, все просто распрекрасно! Его позвали спать, и он блаженно растянулся на матраце, за сутулой спиной Савицкого.

Следующее рабочее утро началось как обычно. Борис допрашивал свидетеля по одному небольшому делу. Часов в одиннадцать раздался телефонный звонок. Борис снял трубку.

— Верхоланцев? — услышал он голос Ножницкого. — Зайдите ко мне.

Голос был сухой, официальный, и у Бориса неприятно затосковало сердце. Ножницкий не предложил ему сесть, Борис стоял и ежился под пристальным взглядом начальника.

— Почему вчера ушли с работы, не доложившись?

Борис молчал.

— Вы что, считаете, что можете отлучаться, когда вам вздумается?

Борис молчал.

— Куда вы торопились?

«Сказать, что домой? — мелькнуло в голове Бориса. — А вдруг уже проверили?»

— Я… я… поехал на дачу к родителям… в Раменское, — Борис сам чувствовал, как фальшиво звучит его ответ.

— Вы ничего не хотите мне доложить? — спросил Ножницкий.

Борис представил себе осуждающие глаза Васи Урынаева, ироническую улыбку Саксаганского и, помедлив минуту, сказал:

— Нет. А что?

Ножницкий еще больше посуровел:

— Во сколько вы ушли со службы?

— Около десяти вечера.

— А поезд на Раменское уходит в двадцать один тридцать. Так?

— Да, — машинально ответил Борис.

— Как же вы приехали туда?

У Верхоланцева сердце совсем упало — «все знает».

— Я товарища встретил, — пролепетал он и невольно вспомнил, как точно так же вывертывался у него на допросе тот Сандро из сапожной мастерской.

— Не надо лгать, — Ножницкий встал из-за стола и подошел к Борису.

«Ведь я вино только пил, — в смятении думал Борис — Да утром еще чай пожевал. Может, не пахнет».

— Не надо лгать, — повторил Ножницкий. — Вчера вы пьянствовали. Я не спрашиваю никаких фамилий. И то, что сейчас на работе вы трезвый, нисколько вас не оправдывает. Вы — молодой работник, поэтому я считаю нужным объяснить вам и без того, по-моему, ясные вещи.

Вчера ночью была оголена вся оперативная часть отделения. А если срочный выезд? Если перестрелка? Вам вверена защита столицы, а вы ушли со своего поста! Ну, понимаю, бывают случаи — свадьба там, день рождения, все мы люди. Ну, выпил рюмку вина — рюмку, а не стакан, но сперва надо доложиться по службе. А вы без разрешения находились неизвестно где, да еще лжете. Я понимаю, вы соблюдаете своеобразную «этику» и выгораживаете своих собутыльников. А я вас о них и не спрашиваю, тем более, что никакого труда не стоит их определить… Думаю, что такой разговор у нас с вами последний. Кругом! — неожиданно резко скомандовал начальник, и Борис, ни слова не говоря, вышел из кабинета. Лицо его пылало.

Пока Ножницкий отчитывал его, Борис с трудом подавлял желание рассказать все начистоту. Уверенный тон начальника, удачно сказанная фраза насчет стакана вина (совершенно случайная) убеждали его в том, что ему известно все, во всех подробностях. Значит, не стоило бы запираться, выглядеть в глазах Ножницкого трусливым и жалким. Вспомнились слова, сказанные когда-то Савицким: «Под следствием преступник всегда дурак». Он, Борис, сейчас как под следствием и выглядит далеко не лучшим образом. А все потому, что обвиняемый не знает, чем располагает следователь, а его уловки в виде повторения вопросов, чтобы выиграть время, в виде пауз — наивны и смешны. Неотрывно смотрящие на тебя глаза, ирония, с какой задаются вопросы, все больше и больше убеждают в том, что ложь твоя очевидна, а сам ты — мелкий трус и врунишка. И человек, имеющий здравый смысл, стремится выйти из этого глупого положения и сознается.

Ножницкому действительно не нужны были подробности. Он и так знал, кто принимал участие в вечеринке по многим, незначительным на первый взгляд признакам. Но это были прекрасные работники, переделывать их было поздно, а вот Верхоланцева следовало уберечь, пресечь склонность к вечеринкам и попойкам и, главное, научить быть правдивым. Еще хорошо, что все обошлось без последствий, а случись, в самом деле, что сорвалась бы операция или кто-нибудь из них и на работу явился бы под хмельком, — в таких случаях Ножницкий умел быть беспощадным!

«Старичкам» дают бой

Выстрел в коридоре около кабинета Вуля всполошил весь МУР. Вместе с другими сотрудниками выскочивший из комнаты Борис был потрясен. Он молча смотрел на неестественно белое лицо Гриши Раскинина, на его руку, дергавшуюся, как крыло подстреленной птицы. Володя Струнов уже поднял Гришу на руки, Урынаев помогал ему, а Борис все не мог понять, что произошло.

— Попросил револьвер одолжить, — растерянно говорил Михайлов, только что прибывший с выезда на место происшествия, — я дал. И стал закуривать, а он отвернулся к стене и…

Раскинин выстрелил себе прямо в грудь. Пол в коридоре и стены были забрызганы кровью.

История Раскинина, позорная и трагическая, вскоре стала известна всем.

Он решился выстрелить в себя, когда сидел в коридоре и ждал вызова к Вулю.

Оказалось, что дружба со «старичками», а в частности с Рыловым, не довела Гришу до добра. Постоянно дежуривший на Тетеринском рынке Раскинин соблазнился подачками владельцев пивных ларьков и постепенно оказался кругом в долгах. Надо было платить и за выпивки и вернуть многочисленные мелкие долги. А как это сделать? Где взять деньги? Зарплата помуполномоченного невелика. И тут, словно нарочно, подвернулся случай. Раскинин задержал вора, который явился на рынок, чтобы сбыть краденые вещи.

— Иди за мной, — сказал Гриша, взял в руки чемодан с вещами и пошел впереди вора. Научил ли его этому Рылов или сам Раскинин додумался — но расчет был безошибочным — надо быть исключительным дураком, чтобы послушно следовать за конвоиром, если предоставляется такая великолепная возможность удрать. Воришка, конечно, удрал.

Чемодан Раскинин отнес к знакомым. А вора все-таки задержали на другой день, и тот, обозленный, красочно описал, как «строго»