Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— А я думаю, и один человек нормальных способностей может разгадать серьезное дело, — отозвался Савицкий. — Я что-то не встречал гениальных убийц. Да это, впрочем, естественно: у умного человека достаточно ума, чтобы не стать преступником.

— Разрешите не согласиться! — возразил Кочубинский. — Преступник сплошь и рядом весьма хитер, а хитрость мне кажется разновидностью ума, а не глупости. Только я ведь не об этом речь-то вел. Я просто хотел сказать, что на таких вот ребятах, которые здесь сегодня собрались, держится весь розыск!

— Ты смотри! Этак и в положительные герои нас запишешь! — расхохотался Урынаев.

— Нет, в положительные нельзя! — воскликнул Саксаганский. — Те не пьют, не курят и за женщинами не ухаживают.

— Так то не герои, а аскеты, — возразил Кочубинский. — Нам этот аскетизм ни к чему. Возьмите Васю Урынаева — он и поухаживать не прочь, и выпить не дурак, а если понадобится — жизнь отдаст. Типичный русский парень!

— Не обобщайте, Александр Алексеевич! Во-первых, не все у нас такие уж ухажеры и выпивохи. А во-вторых, ценность сотрудника определяется не готовностью отдать жизнь, а пониманием задач своих, тогда и все остальное само собой разумеется. Возьмите лучше Ножницкого — тоже типичный русский человек. Вот уж на кого можно положиться. Мы за ним с его знаниями, с его опытом — как за каменной стеной, а преступник дрожит от одного его имени. Что же касается нравственных качеств, то вот по кому нужно равняться! Уж он не позволит себе напиться или флирт какой-нибудь дурацкий завести.

— Ну почему же непременно дурацкий? Женщина все-таки облагораживает. Мужчина хотя бы за внешностью своей начинает следить, — Кочубинский не без ехидства оглядел Савицкого с ног до головы. — Ну, и почитывает кое-что — все-таки разговор нужно уметь вести. Работа и только работа — этот идеал не для нас. Человек есть человек!

— Нужно прежде всего, чтобы этот ваш человек не был рабом всех этих своих потребностей, — устало сказал Виктор Александрович.

Доводы Савицкого очень отвечали романтическим устремлениям Бориса. Но он не мог не признать про себя, что сам-то весьма много времени и внимания уделяет своей внешности, но тут же и оправдался — это для того, чтобы иметь всегда аккуратный, подтянутый вид, а уж ни в коем случае не для привлечения внимания дам. По молодости лет он легко принимал категорические решения — и тут же решил, что для него — сыщика уголовного розыска — прекрасный пол не существует.

В комнате на некоторое время воцарилось напряженное молчание, и Борис воспользовался случаем, чтобы перевести разговор на другое.

— Александр Алексеевич, а правда, что вы работали в сыскной полиции?

— Да, правда, — не сразу ответил Кочубинский, разглядывая на свет стакан с вином. — Только не сыщиком, а референтом, ну консультантом, что ли, у начальника сыскной полиции, по особо крупным делам. Я придавал им правовую форму. Народ-то в полиции в большинстве был неграмотный, и дознание велось очень примитивно.

— Ну и как там работалось?

— Я никогда не обольщался насчет сыска, но действительность превзошла все ожидания. Полиция была на содержании у имущего класса. Получить подарок, на чай, пить и есть за счет клиента — это было не позором, а рассматривалось как привилегия. Перед началом любого дела сыщику официально вручалась какая-то сумма на расходы. Взыскивались немалые деньги и с преступников. Конечно, к мелкоте разной, с которой много не возьмешь, и снисхождения никакого не было, с нею по всей строгости поступали. А такие, как Сонька Золотая Ручка или корнет Савин, десятки лет оплачивали полицию и жили в свое удовольствие.

Койка, на которую уселись сразу несколько человек, перевернулась, и ребята с шумом и смехом покатились на пол. Ловкий Вася преувеличенно бережно поднимал Савицкого. Стецович сидел на полу и хохотал. Когда стихло веселье, вызванное этим происшествием, Верхоланцев снова стал выспрашивать Александра Алексеевича.

— Кадры какие были? Как правило, сыщиками становились выдвинувшиеся полицейские, люди с весьма низкой грамотностью, а подчас и с уголовным прошлым. Это сейчас мы работаем в окружении людей с общими интересами, общими идеалами, и перед каждым дорога — хоть в наркомы! А тогда о чем мечтал сыщик? Подкопить деньжат да уйти в лавочники либо двигаться по службе, стать агентом охранки и избивать политических.

— А уголовников били?

— Страшно! Вы себе не представляете! «Смазать», «дать раза», «врезать» — обычный лексикон участка. А как развращала самих полицейских эта безнаказанность! — Кочубинский, увлекшись воспоминаниями, раскраснелся, поминутно вытирал платком вспотевший лоб, но пиджака, как все другие, не снял.

Было трудно мне время первое,

А потом, проработавши год,

Вот за Сеньку-то, за кирпичики

Полюбила я этот завод, —

вполголоса пели ребята.

По рамам хлестал сильный дождь, и под его шум как-то особенно хорошо слушалось.

— Работали кустарно и, кроме того, очень замкнуто, разобщенно, не то что у нас теперь. Каждый сыщик хранил свои секреты, своих осведомителей, боясь конкуренции. Русская полиция по сравнению с западной была очень плохо оснащена розыскной техникой. Криминалисты хорошие были, такие, например, как Трегубов, который старался вводить научные методы, но уж очень низким был культурный уровень полицейских чинов. Стоило полюбоваться на эти трафаретные котелки над пустой рожей и ставшее предметом насмешек «гороховое» пальто на каждом сыщике. Одним словом —

Вызнал это, вызнал то,

Продал брата за пятак

Шпик в гороховом пальто,

…— точно так! — процитировал он стихи Демьяна Бедного и взглянул на часы. — Пожалуй, други, мы еще можем поспать часика три. — Он встал с дивана. — Давайте-ка по домам!

В течение всего вечера Борис ждал удобного момента, чтобы объясниться со Струновым. Сейчас тянуть уже было нельзя. Он подошел к нему.

— Володя, я хочу выпить с тобой за поимку Тишина, — предложил Борис, набравшись храбрости, — будь что будет!

— Так что же ты с вином? — спокойно ответил Струнов. — Давай уж водки.

— Я мешать не хочу, я весь вечер вино пил.

— Ну мне налей водки.

Они выпили, и Струнов отставил стакан, внимательно посмотрел на Бориса.

— Володя… — робко начал Борис.

— Чудак ты! — усмехнулся Струнов. — Ну, растерялся ты немного и потому думаешь, что у меня на тебя обида там или злость… Я, брат, сам не сообразил, как это он наган выхватил. Вижу — дело плохо. И за тебя испугался: убьет, думаю, парнишку. Ну, сбил его подсечкой, только сильный же он, дьявол, без мала не задавил.

— А я, Володя, совсем не знал, что мне делать, — искренне признался Борис.

— Да понятно — стрелять было опасно, мог в меня попасть. Но держался-то ты, в