Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Вот он, — Силин отыскал глазами севшего в задние ряды помощника, — не то щиблеты в промкомбинате тачал, не то квасом торговал, и вдруг — нате, пожалуйте, в помуполномоченных ходит. А кто из них партейный, так и прямо в уполномоченные лезет… Сто тридцать рублей, две шпалы — плохо ли! А сам урки от сявки отличить не могит.

«Вдруг про меня скажет», — поежился Верхоланцев, жалея, что сел впереди.

— Да хороший-то вор таких проведет и выведет. А мы с рядовых милиционеров начинали, да лет восемь агентами второго разряда мантулили… Такого работника в уполномоченные поставят, так он действительно себя оправдает. Косых Григория острамили… Да он в своем двадцать третьем всех урок наперечет знает… Уйдет — интересно посмотреть, куда вы побегите?.. Он себе работу найдет — хошь кладовщиком, хошь комендантом. Те же деньги, и дома спать будет. Ну, дал керосина блатному — большое дело! Он ведь добра хотел.

— Их, паразитов, политанью мазать мало! — выкрикнул кто-то из «старичков».

— Да и кто капает? — возвысил голос Силин. — Какой такой Осминин, что он из себя строит? Такой же фраер, как Человидников. Ему невдомек, что сроду нам ворья не вывести, если ему по сто шестьдесят второй статье всего год дают.

По залу прошел одобрительный говорок. Но Силин уже расстрелял все патроны и ушел с трибуны.

— Пусть Косых скажет! — кричали из зала.

— Давай, Гриша, вылазь на трибуну!

— Я отсюдова! — глухо отозвался Косых.

— Нет, на сцену! — кричала комсомолия. — Посмотрим на доктора!

— Лекарство тоже прописал!

Косых наконец вышел. Идя к трибуне, он все время нервно одергивал синюю косоворотку с наглухо застегнутым воротничком. Никакой претензии на шик, прямо рабочий от станка. Постоял, помолчал, может быть, понял настроение собрания — около Силина группировалось не больше десятка единомышленников, а может быть, переоценил свое собственное поведение.

— В общем, виноват, — глухо сказал он. — Я не хотел, чтобы в своем районе ворье приваживать.

— Пусть у соседей воруют! — насмешливо крикнул кто-то.

— Против чего я возражаю, значит. Против того… — косноязычно продолжал Косых, переминаясь с ноги на ногу. — в общем, нужно, чтобы как в армии — соблюдать авторитет. Значит, заметил что — скажи… А не на стенку вешать, где любой милиционер может увидеть. А я ему начальник… Но сознаю и больше не буду, значит.

Итоги всем разговорам подвел секретарь партячейки Клотовский.

— Руководство, учитывая многолетнюю и добросовестную работу Косых, ограничивается строгим выговором. А в дальнейшем — прошу как следует запомнить! — за нетоварищеское отношение к молодым работникам, будем увольнять, невзирая на лица. И критики бояться нечего. Критика нам помочь должна. Обстановка у нас напряженная, нагрузка у всех огромная, но, как ни трудно, а товарищ Вуль приказал немедленно организовать занятия со всеми помощниками уполномоченных, независимо от их возраста и стажа работы. В нерабочее время, конечно.

Все недоуменно переглянулись, как бы говоря: да где это нерабочее время?

После собрания Борису очень хотелось подойти к Владимиру Осминину, познакомиться, поговорить по душам обо всем, в частности, о случае с Гришей Раскининым. Об этом никто не говорил на собрании — может быть, потому, что случай был уж очень тяжелый, из ряда вон выходящий, может быть, потому, что им занимался сам Вуль, — но чувствовалось, что все о нем знают и помнят. Недаром молодежь была так непримирима к «старичкам». Борис невольно припомнил и разговор с Ножницким после вечеринки. И горячее чувство благодарности — в который раз! — охватило его. Начальник, часто казавшийся ему чересчур суровым и требовательным, на самом деле заботливо следит за ним, учит, предостерегает от ошибок, опасных не только в настоящем, но и в будущем.

Новый друг

Однажды, сняв на звонок телефонную трубку, Борис услышал чей-то знакомый, почти мальчишечий голос:

— Позовите, пожалуйста, Верхоланцева.

— Я у телефона. Это ты, Мошков?

— Я… Подойдите к выходу, мне вас очень надо увидеть.

Борис вышел. Ему приятно было встретить снова этого славного, опрятно одетого паренька, на щеках которого вновь появился румянец.

— Как живешь?

— Да ничего, помаленьку. Я пришел дело одно рассказать.

— Ну, пойдем, — Борис кивнул головой, указывая на ворота сада Эрмитаж. Сад был почти пустой. Высокие толстые деревья бросали густую, плотную, без просветов тень. Борис никогда не был здесь днем и даже не подозревал, что садик такой уютный. Они сели на скамейку.

— Я вот что хотел… У нас во дворе живет один дядька.

И Мошков рассказал о своем соседе, который крадет шубы и его, Мошкова, подбивает.

— Слушай, какие шубы в августе? — удивился Борис.

— Так это зимой шубы-то! А летом он плащи и пальто тащит из гардеробной.

— А почему ты мне тогда не сказал?

— Да мне разве до этого было? Я про свою беду думал, да и очень испугался, когда меня на коллегию хотели послать…

— Вот как! — воскликнул Борис. — Откуда же ты про коллегию-то знаешь?

— Да тот долговязый-то меня все время коллегией стращал, а в камере сказали, что раз в коллегию, то меньше пяти лет не дадут.

— Ну, хорошо. А потом, когда узнал, что тебя освобождают, тогда почему промолчал про этого парня?

— Ой, господи! Да только про то и думал, чтобы поскорее из этого здания уйти, до того страшно было. А теперь одумался и понял, что сам, дурак, кругом виноват. Про людей думать надо, их спасать от ворюг.

— Правильно, Гена, рассуждаешь, молодец! Я тебя сведу к другому товарищу, и ему все расскажешь.

На лице парня появилось совершенно откровенное разочарование.

— А я хотел, чтобы вы его поймали.

Борис покровительственно улыбнулся.

— Спасибо тебе, только наше отделение кражами не занимается. Да и сам посуди, какая разница, кто поймает преступника? Важно, чтобы он был пойман и поскорее. Ведь за каждую пропажу платит гардеробщица. А получает гроши, наверное, как твоя мама, рублей сорок, не больше. Вот так-то. Молодец, что зашел, большое тебе спасибо. — Борису самому очень нравились свои рассуждения, так разумно все объясняет парнишке.

Дело оказалось крупней, чем мог предположить Борис.

Происходило все обычно так. К вешалке солидного учреждения подходил прилично одетый человек, иногда не один, а со спутницей, и сдавал пальто. Едва отойдя от гардероба, он начинал шарить по карманам и тут же возвращался к гардеробщице.

— Простите, пожалуйста, — говорил он с расстроенным лицом, — я, кажется, в пальто бумажник оставил. Там и деньги, и документы.

Чаще всего гардеробщица поднимала перекладину и забывчивого посетителя пропускала внутрь раздевалки. А там, для виду шаря рукой по своему пальто, молодой человек ловким движением перевешивал на свободную вешалку чужое пальто и снимал номер.