Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Осминин, сокрушенно взглянув на часы, нерешительно пошел за Борисом.

— Знаешь, работы у нас больно много, ведь ребята буквально ручку положить не могут, — виновато оправдывался он.

В буфете они сели за свободный столик. Осминин вытащил из кармана тридцать копеек и смущенно разглядывал меню, не зная, что заказать. Борис покровительственно отодвинул его деньги:

— Я зазвал, я и платить буду. Ты не смущайся, деньги у меня есть, я недавно премиальные получил.

Разговор, естественно, зашел о том, кто когда пришел на работу в МУР.

Володю Осминина мобилизовали в МУР ранней весной этого года. Он работал техником на Люберецком заводе, хорошо зарабатывал. Когда на комсомольском бюро ему сказали, что намерены послать его на службу в милицию, он принял это сообщение как должное. В то время везде нужны были молодые руки и пылкие, преданные Родине сердца. Уже многие комсомольцы с их завода уехали на Дальний Восток, строить новые города и заводы, многие посланы в деревню помогать колхозам. Чем же он хуже других, и разве работа в милиции менее почетна?

Но Владимиру не повезло. В то время как его товарищей назначили помощниками уполномоченных, его направили в ночную охрану города. Его сверстники получали по сто рублей и считались начальствующим составом, а Владимиру прикрепили три треугольничка к воротнику серого милицейского реглана, и он стал младшим командиром. Ночная охрана МУРа состояла из демобилизованных красноармейцев. Они имели навыки службы и быстро усвоили нехитрый порядок патрулирования по Москве.

Владимир же никогда не ходил в строю, больших трудов ему стоило заправить гимнастерку без складок, неимоверное горе причинял подворотничок, вечно торчащий выше положенного. Ноги его выглядывали из широких голенищ сапог удивительно нелепо. Все это постоянно вызывало раздражение командира взвода и насмешки товарищей. Жил Владимир с родителями на пригородной станции. Отец и мать были уже немолодые люди и радовались, что еще три года, до призыва сына в армию, они пробудут вместе, а тут его взяли в милицию и без зачета на военной службе. Правда, Владимир пока жил дома, но поговаривали о том, что переведут на казарменное положение.

Однажды Осминин был назначен в засаду вместе с работниками третьего отделения угрозыска и проявил себя находчивым и смелым. Уполномоченному Беловичу понравился смышленый, начитанный и очень старательный паренек. Он доложил о нем начальству. Двадцать третье отделение милиции, дававшее множество уголовных дел, остро нуждалось в людях, и Осминина взяли туда.

— Ты не думай, пожалуйста, что я не люблю или боюсь работы, — говорил Владимир. — Да ведь крутимся, крутимся, а толку мало. Вальку поймаем, а два Саньки в это время замки скрутили. Ни передохнуть, ни сосредоточиться, ни подумать! Мы чуть ли не отпихиваемся от дел, а они сыплются со всех сторон, их нужно раскрывать, а профилактикой когда заниматься?

— Как же вы справляетесь? — полюбопытствовал Борис.

— Очень просто! Утром допрашиваем пострадавших. Потом — задержанных. С обысками редко ходим — наша клиентура ни адресов, ни жилья не имеет. Задерживают обычно во время ночного обхода, или в пивной, или сам пострадавший приведет. На оформлении сидит помощник уполномоченного Руняев. Целый день диктует на машинку. Всякие постановления заполняет под копирку, сразу по нескольким делам: все одинаковые!

Владимир вперил глаза в потолок и, как давно заученные стихи, произнес: «В ночь на такое-то июля со взломом замка совершил кражу домашних вещей».

— Одна надежда, — вздохнул Осминин, — проведут паспортизацию, выселят из города всех бродяг, тунеядцев, вот тогда руки у нас развяжутся. Ты не поверишь, одних бездокументных мы каждый день человек по тридцать допрашиваем.

— А сколько у вас в отделении работников?

— У нас четыре, но наше отделение большое, а в других по три. Ну, я мало что умею. Вот Каланов меня учит оформлять документы. «Пиши, — говорит, — в трех экземплярах через копирку, как накладную. Два экземпляра сдавай в отделения вместе с арестантом. Если задержан просто для проверки — оформляй по тридцать пятой статье, а если за кражу, то по сто шестьдесят второй».

Так еще хорошо, что через руки Владимира только такие и проходят, а то ведь в Уголовном кодексе свыше двухсот статей — где их запомнить? А первый протокол осмотра? Уж как Владимир старался, составляя его, как тщательно перечислял все подробности — и какими путями вор проник в овощехранилище, и как он оттуда вышел, чем сломал замок… Прочитал его сочинение Каланов, засмеялся: «Ты, — говорит, — вроде сам с ним был. Все знаешь… Вот и спросит прокурор — почему же не поймал, коли все тебе известно? А я думаю, что все куда проще — у заведующего складом недостача, вот он и ковырнул замочек. Сам рассуди — кто полезет воровать картошку со взломом, когда ее в поле полно?»

Володя не мог не согласиться с этими доводами. Но когда в другой раз он спросил у Каланова, что такое «состав преступления», — какую же ахинею тот понес!

А теперь, после заметки и выступления на собрании, и он и Косых дуются на Владимира. По работе обратишься, то отмолчатся, то занятостью отговорятся. Не поедешь же по каждому случаю в МУР за советом! Очень трудно так работать, а работу свою Владимир успел полюбить. Может быть, потому, что однажды неожиданно для себя он пережил сладкую радость успеха.

Дело было вечером, когда утомленный Каланов, допрашивавший вора-рецидивиста, прервал допрос, швырнув протокол:

— Черт с ним! Дописывай ты, чего он тут наговорит. Попался на краже — и ладно, сдадим в суд.

Владимир уже убедился в том, что опытные воры придерживаются правила — не признаваться, отрекаться от всех предъявляемых им обвинений. Но, оставшись с арестованным один на один, Владимир попробовал убедить его. Вор уныло слушал Осминина, сперва по привычке бубня что-то вроде «знать не знаю», «в натуре!», потом замолчал и стал как будто бы вслушиваться в его слова.

Как опытный слесарь по цвету закаливаемого металла знает, что пора его опустить в воду, так и Владимир понял, что наступает перелом. Он почувствовал, что сейчас самое главное — «не перекалить», добить его одним веским аргументом или вообще промолчать.

А вор то ли тоже устал от всей процедуры допроса, то ли понравился ему молоденький следователь, только сказал:

— Поедем. Покажу, где брал.

— И где продавал? — быстро спросил Владимир.

— Уж не взыщи — где продавал, не помню.

Владимир свыше всяких мер был окрылен такими результатами допроса. Он буквально влетел в кабинет начальника:

— Давайте машину! Признался! Покажет, где воровал! Представляете, сам сказал, я только…

Но Щеколин только усмехнулся:

— Эка радость-то!