Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Случай был совершенно исключительный.

— Поздно узнали о Раскинине. Плохо, — сказал Вуль начальнику отделения, доложившему о проступке сотрудника. — Понимаю, что завалены работой, но людей своих нужно знать. Конечно, будем судить показательным судом, но наша задача была — не допустить ничего подобного.

До показательного суда дело не дошло.

Как дежурного по седьмому отделению, Бориса послали в больницу узнать о состоянии Раскинина. В больнице приветливый дежурный врач разрешил пройти в палату. Борис накинул на плечи халат и на цыпочках пошел по коридору.

Раскинину только что сделали переливание крови. В сознание он не приходил, хотя время от времени пытался что-то произнести.

Борис наклонился к самому лицу товарища, но ничего не смог различить в его бессвязном бормотании, только видел, как крупные капли пота появлялись на лбу и по вискам стекали к подушке, а лицо становилось с каждой минутой все более бледным и неподвижным. Так, в присутствии Бориса, не приходя в сознание, Раскинин скончался.

Печальный и подавленный возвращался Борис в МУР. «Я тоже виноват, — терзался Верхоланцев, — надо было тогда же доложить о Рылове. Вот, оказывается, к каким последствиям приводит эта воровская заповедь: «Не капай». В МУРе его сообщение было встречено не всеми одинаково. Большинство сотрудников, конечно, жалело молодого парня, так рано и бесславно окончившего жизнь. Но кое-кого, а именно ближайшее начальство Раскинина, эта смерть вполне устраивала.

— По крайней мере, не будет скандального дела! — облегченно вздохнул начальник отделения.

— Человека не будет! — возмутился Вуль. — Неужели вы не понимаете? Он же молодой человек, он мог вернуться в строй, пусть не в ряды милиции, но быть полезным для общества человеком. Нет, пусть скандальное дело, пусть позорное, заминать нельзя — на этом примере нужно воспитывать молодежь, она должна знать правду!

Вулю не составило труда выяснить, что в выпивки и сомнительные знакомства с частниками Раскинина вовлек «старичок» Рылов. Это насторожило его.

В кабинет начальника были приглашены партийный и комсомольский секретари и Ножницкий.

Вуль начал разговор с того, что, видимо, несмотря на старания руководства и партийной организации, несмотря на обновление аппарата, старый нездоровый дух еще жив и даже достаточно силен, чтобы влиять на молодых сотрудников.

Вуль припомнил, как трудно ему было в начале работы, какое противодействие он встречал у старых сотрудников и даже в более высоких инстанциях, когда занялся обновлением аппарата, — его уверяли, что невозможно добиться хорошей работы от людей, не имеющих прирожденной способности и призвания к розыскной работе. Все-таки чистка аппарата была произведена. Прямо с производства были мобилизованы десятки коммунистов и комсомольцев. И вот такой позорный случай…

— Не равняйте всех с Раскининым, Леонид Давыдович, — решительно возразил Клотовский. — Многие наши коммунисты и комсомольцы работают честно. Может быть, не всегда умело, но самоотверженно, с полной отдачей.

— Учить надо людей, — горячо вступился Балташев, — и делать это безотлагательно. А как у нас учат?

Балташев рассказал Вулю о сигналах, которые поступали от комсомольцев не только управления, но и из районных отделений милиции.

Вуль приказал продолжить следствие, раскрыть все связи Рылова с частниками и преступниками, предварительно отстранив его от работы.

Через неделю вышла муровская стенгазета. Среди обычных рабочих заголовков: «Печатать своевременно», «За чистоту рабочего места» и «Когда будет мотоцикл?» — резко выделялся, почти кричал красными буквами заголовок: «Позор нарушителям советской законности!» Карикатура занимала половину газеты. На ней был изображен уполномоченный 23-го отделения Косых (увеличенная почти до натуральной величины фотокарточка лица и пририсованная к ней хиленькая фигурка в сапогах), огромная бутыль с керосином и рядом небольшой, запуганный пацан. В заметке комсомолец Осминин рассказывал о методах «перевоспитания» воров в 23-м отделении.

Газету вывесили, как всегда, в комнате, в которой разместился буфет. В этот день выручка его резко возросла — вчерашние пирожки и третьегодняшняя простокваша были нарасхват. Каждый, для отвода глаз, покупал что-нибудь съестное, а потом, словно бы невзначай, подходил к газете полюбоваться на посрамление «старичков».

Старые работники звонили Косых, выражали свое возмущение. Особенное негодование вызывало то, что выступить осмелился мальчишка, без году неделя работающий в угрозыске.

Газета, тем не менее, делала свое дело — не откликнуться на ее сигнал было нельзя. Партийное бюро решило поговорить о проступке Косых широко, на профсоюзном собрании.

Собрание прошло бурно.

Первый раз на собрании Борис с большим интересом смотрел не на муровских знаменитостей, а на молодых сотрудников — почти своих сверстников.

Самое большое впечатление на него произвело выступление Владимира Осминина, автора заметки в стенгазете.

Вышел к трибуне невысокий блондин с узкими плечами, с каким-то мальчишечьим чубчиком прямых волос, падавших на очень высокий лоб. Он был в дешевом черном костюме, брюки заправлены в казенные сапоги.

Он близоруко сощурил глаза, начал говорить, сначала неуклюже, запинаясь, подбирая слова, потом речь его стала убежденной, страстной. Просто, но точно передал он ту обстановку, которая сложилась в 23-м отделении милиции и которая, видно, имела много общего со всеми другими отделениями. Слушали Владимира очень внимательно.

Уполномоченный Косых, один из «старичков», под начало которого попал Владимир, придя в милицию, был не очень доволен его назначением. Считал, что рановато новичка сразу назначать в помощники. «Надо годик еще по улицам тралить!» — говорил он и начал потихоньку проверять новичка и весьма своеобразно.

Как-то Владимир увидел на полу скомканную десятку. Поднял, передал Косых. В другой раз уполномоченный принес груду замусоленных трехрублевок.

— Просчитай! Мне недосуг, а арестованный пьян мертвецки, сам не знает, сколько тут.

Осминин насчитал девяносто три рубля и, составляя акт, заметил, что купюры помечены. Сказал об этом Косых. Тот расхохотался:

— А как же? Нас, ты думаешь, в двадцатых годах как учили? Тоже проверяли. Время было тяжелое, шамать хотелось завсегда… Как получим паек на бригаду, нарядим новенького караулить. Ну и заметочки, конечно, на масле сделаем. Если ничего не скрал, значит, наш парень, честный, а если хоть полграмма пропало — не работать, значит, с нами, поддадим под зад коленкой!

— «Так и купцы в царское время своих приказчиков учили», — подумал я тогда, — сказал Володя Осминин. — Но я смолчал. Григорий Иванович — он все-таки человек заслуженный и дело знает, а я что? Документы правильно составить и оформить — только учусь. Смотрю, что дальше будет.

Действительно, Григория Ивановича ценили в милиции как опытного работника. Косых знал всех окрестных жуликов и великолепно ориентировался в кражах. Он даже не очень возмущался, в пятый раз поймав какого-нибудь Митьку Шныря, — наш, искать не надо! Но терпеть не мог, когда на территории 23-го отделения хватали «чужого», и во время допросов суров был чрезвычайно — ни садиться не разрешал,