Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Стрелка часов показывала уже час ночи, когда собравшиеся вышли из-за стола и расселись группами по два-три человека в разных концах комнаты. В руках Урынаева оказался баян.

— Спой л-любимую, — попросил Струнов.

— «Он был шахтер, простой рабочий…» — начал Вася модную в те времена песню. Голос у него был с хрипотцой, но очень приятный.

Закончив, он наиграл мелодию: «Последний нонешний денечек», и все засмеялись.

— Вот это к дате.

Урынаев доживал последние дни своей холостяцкой жизни. Через несколько недель он собирался жениться и теперь справлял свой последний мальчишник.

— Эх, Вася, Вася, пропадешь ни за что ты! — пропел, обнимая его, Стецович.

— А что изменится, Паша? Только спать буду в чистой постели. А упускать своей судьбы нельзя: не так легко встретить подругу, которая согласна иметь мужа, связанного с такой работой, как наша, — ведь ни дни ни ночи себе не принадлежим.

Разговор шел беспорядочный, но то и дело сбивался на служебные темы. И не мудрено — разве были у этих людей другие интересы?

— Я ему говорю: «Плоский у тебя, Митька, затылок, хорошо в него пуля войдет», — рассказывал Стецович.

Борис представил себе арестованного, о котором шла речь. Высокий и плечистый, рядом с Пашей он казался подростком. Он обвинялся в налетах на прохожих. Верхоланцеву хотелось расспросить и об этом Митьке, и о Петрове-Комарове, которого арестовывали в свое время Саксаганский и Стецович. Михайлов, разгоряченный вином, сидел верхом на стуле и, обняв его спинку, вспоминал о «настоящем» времени — оно относилось к двадцатым годам.

— Понимаешь, с утра и до вечера на Сухаревке. Каждый чердачник хочет пораньше опохмелиться. Смотришь — несет кто-нибудь вещички с чужой веревки. Ну, тут же задерживаешь, ведешь в одиннадцатое отделение — запишите, мол, за мной. А туда уже заявление приволокли, что на сто, мол, рублей украли. Значит — четвертная в твою пользу, потому что за розыск двадцать пять процентов полагалось. Жизнь была!

— Зато мы теперь работаем лучше, и люди нас уважают. Не помнишь, что ли, кого только не было в розыске еще три года назад? — отозвался Стецович. — Ведь до того доходило, что среди сотрудников встречались взяточники.

— Зато они все повадки преступников знали, — возразил Михайлов.

— А что — повадки? — вмешался Савицкий. — Повадки и мы знаем, да зато не боимся теперь, что кого-нибудь из сотрудников купят старые приятели.

Борис подсел к группе товарищей, где с увлечением ораторствовал Яша Саксаганский.

— А как Осипов бандитов брал — без оружия на них выходил! Бандиты стреляют, а он за уголками укрывается, подождет, пока патроны кончатся, и кричит: «Клади, Сашка, оружие. Все равно задержим». А тот кричит: «Тебе сдаюсь, Николай Филиппович, другому нипочем бы не сдался!» Ведь гордились даже, что Осипов их брал!

— А как Комарова взяли? — полюбопытствовал Верхоланцев.

— Да чего было его не взять? — ответил Саксаганский. — Людей он много набил, а всего оружия у него — один молоток был.

— А ты расскажи!

— Прежде всего, ясно было, что у убийцы есть лошадь — не на себе же он трупы таскал. Потом в одном из мешков овес обнаружили — из запасов «Ара», была такая американская компания помощи голодавшим. Повели наблюдение за извозчиками. А Комаров — его настоящая фамилия Петров — уже судился раньше, отпечатки пальцев были. Жил он у Шаболовки, промышлял извозом. Только в пролетке его мало видели, все больше на конном рынке толкался — барышничал. Высматривал покупателей, чаще всего приезжих, потом вел смотреть. Цену высокую не запрашивал, долго не торговался, знал, что все равно все деньги его будут… «Давай спрыснем покупку!» — говорил он покупателю и приглашал в дом. Домишко отдельно стоял, соседей никаких… Ну, вот и добрались до него.

Борис ясно представил себе виденную им в музее криминалистики фотографию низенького старика с бородкой клинышком, в старомодном картузе с большой тульей.

— О нем в заграничных газетах писали как о примере жестокости, — дополнил рассказ Савицкий. — Процесс шел в зале Политехнического музея в 1924 году. Защищал знаменитый Коммодов, но от расстрела все равно не спас.

— Да, крупное было дело, — отозвался Стецович. — Сейчас его уже мало кто помнит — Ножницкий да вот мы.

— Ребят старых все меньше становится. Кого на ответственные посты выдвинули, кого за проступки уволили, а кто погиб при исполнении… Налей, Яша, давайте помянем погибших товарищей.

Все стоя выпили.

— Мы тоже смертники, — неожиданно произнес Яков.

— Ну уж, ты скажешь! — подчеркнуто беззаботно возразил Урынаев, а остальные старались не встретиться взглядом с Яковом. Дело в том, что у Саксаганского был туберкулез, часто его заставали прятавшим платок, покрытый кровавыми пятнами. А до лечения, видно, руки не доходили — все внимание и время поглощала работа.

В последнее время и Савицкий начал зловеще покашливать. Ночная напряженная работа в течение нескольких лет не может не сказаться на здоровье. И редко доживали работники МУРа до почетной отставки. Уж очень на беспокойном месте они находились.

Вася Урынаев вдруг запел:

Там вдали за рекой загорались огни.

В небе ясном заря догорала…

Все тотчас подхватили, встав в круг, обняв друг друга и раскачиваясь.

Сотня юных бойцов из буденновских войск

На разведку в поля поскакала.

Вася низко пригнулся к баяну. Лицо его было серьезным и задумчивым. Борис вспомнил, что Урынаев еще мальчишкой участвовал в гражданской войне, был разведчиком. Что ему вспоминалось теперь?

А Василий, перебирая лады, выводил уже второй куплет:

Они ехали молча в ночной тишине

По широкой украинской степи…

И вновь грянул хор:

Вдруг вдали за рекой засверкали штыки —

Это белогвардейские цепи.

Борис хорошо знал эту мелодию. И она казалась знакомой до последней буквы. Но сейчас он чувствовал что-то странное — будто пел песню в первый раз, будто только теперь понял ее до конца. И когда пропели:

И боец молодой вдруг поник головой,

Комсомольское сердце разбито, —

он с удивлением ощутил, что глаза его стали влажными.

— Посмотрите! — восторженно воскликнул Кочубинский. Он явно был под действием выпитого. Всегда аккуратно завязанный галстук сбился набок, манжеты рубашки расстегнуты. — Посмотрите! Вот они, наши мальчики! — широким жестом он обвел присутствующих. — За каждым десятки удачных дел, неслыханная самоотверженность, а собраться вместе и выпить боятся, как школьники, будут оправдываться перед Ножницким. Каждый далеко не Шерлок Холмс, да и не надо! Зато вместе они разгромят любую шайку, выловят самого хитрого преступника. Никакой Шерлок Холмс, никакой Нат Пинкертон, будь они хоть