Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Ты зачем сюды забежал?

— Да меня, дяденька, привели! — канючил какой-нибудь похититель индюков.

— Куды привели?

— Да сюды ж, в отделение…

— Я тебя спрашиваю, зачем в чужом районе воруешь? Где живешь, там и воруй!

— Я, дяденька, больше не буду!

— Нет, так не пойдет! — тянул дискантом уполномоченный, передразнивая своего собеседника. — Украл, значит, посадим. Посиди у нас денек-другой, потом в МУР повезем, там тебе всыплют, вот узнаешь тогда, какова на вкус индюшатина…

— Дяденька, отпустите меня, — притворно плакал парень, знавший, что за индюка, да еще по первому случаю, строгой кары не положено.

— А ну, забожись!

— Да ей же богу, дяденька, никогда больше не буду!

Такой ответ яснее ясного говорил Косых о том, что парнишка к воровскому миру не причастен. Для настоящих воров «божиться» — значит произнести воровскую клятву «век свободы не видать» или что-нибудь в этом роде, только простак может сослаться на бога.

Косых отпускал незадачливого воришку, взяв с него подписку не воровать и в Сокольниках больше не появляться.

Однажды, проводя допрос в присутствии Владимира, Косых намеренно на самый конец отложил разговор с «гастролером», вторично попавшимся в Сокольниках.

— Ты опять сюды заявился? — зловеще спросил Косых.

Арестованный молчал.

— Ишь, принарядился как — сапожки гармошкой! А ну-ка, Митя, дай ему «боржомчику», пусть причастится, чтобы не забегал больше к нам, — приказал уполномоченный Каланову.

Тот с невозмутимым видом подал стакан с жидкостью, налитой из бидона.

— Пей! — гаркнул Косых.

Арестованный, жмурясь от едкого запаха, поднес стакан к губам.

— Что вы делаете? — вскричал Осминин и выхватил стакан из его рук. — Ведь он же отравится!

— Крепче будет! — спокойно ответил Косых.

— Я доложу Щеколину, — сказал Осминин, вытолкнув арестованного за дверь. — Вы что, не советские люди?

— Не воруй в чужом районе, — поучительно говорил Косых и, повернувшись к Осминину, добавил: — А ты просись давай в другое отделение. Нам кляузника не надо…

— Это же издевательство. Полный произвол, что хотите, то и делаете, — продолжал кипятиться Осминин.

— Ишь ты, ноздря кобылья! — усмехнулся Косых. — Да ты бы его спросил — издеваются над ним или нет. Он и три стакана керосина выпьет, только отпусти его. А нам он зачем? Делов у нас за ним не числится, пусть катится. «Боржомчику-то» хватит — по всей пузе музыка! А расходу-то всего ничего — пятачок литра! Так-то вот, молодой человек. Нас учить поздно, ты еще под себя ходил, когда мы бандитов брали.

Владимир рассказал, что, выслушав все это от Косых, он решил, что мириться с такими вещами не имеет права. На другой день он пошел к секретарю комсомольской ячейки Балташеву. Того на месте не оказалось, и Осминин выложил все свое возмущение члену бюро Суббоцкому. А Суббоцкий ответил:

— Ты лучше не связывайся со старыми работниками. Не задевай их. Они могут тебе такую «козу» заделать…

— Это еще что такое?

— А это, иначе говоря, подвох. Подкинут какую-нибудь тряпку, а скажут — присвоил. Или анонимка начальству поступит, что ты взятку взял. А то и покрупней что-нибудь.

— Ну, знаешь, ты меня совсем удивил. Никогда не поверю, чтобы сотрудники уголовного розыска были способны на такие пакости.

— Ну, это, конечно, это я так! — подхватил Суббоцкий, поняв, что сболтнул лишнее. — Но все равно, не советую тебе портить отношения. Косых откажется работать с тобой, а другие из солидарности с ним — тоже. Что тебе тогда? В уезд переводиться?

Однако Владимира эти предостережения не испугали. Он дождался Балташева и договорился с ним о выступлении в стенгазете.

— Я комсомолец. Работаю в советском уголовном розыске, — сказал Володя Осминин в заключение своего выступления, — и не имею права молчать об этих беззаконных действиях.

Борис вспомнил допрос Цыгана Кочубинским и Лугиным. В том же роде дело. Значит, правильно тогда Ножницкий наказал и Александра Алексеевича, и Лугина. А вот он, Борис, даже и не подумал, что это тоже издевательство. Конечно, Кочубинский, — не Косых, не тот старый работник, который далеко не откладывает скверного слова, обходится без подворотничка и употребляет платок после надобности. У Кочубинского — культура, да только культура старая, а сегодня нужно что-то другое.

Слово взял Суббоцкий. Его удлиненное лицо с горбатым носом и ртом, будто рассеченным неровным лезвием, было хорошо знакомо Борису. Суббоцкий был «фраером» и на всех собраниях обязательно выступал да еще не по одному разу. Сейчас он, конечно, не мог не выступить, поскольку Осминин затронул его. Он был достаточно умен, чтобы сейчас на собрании прямо защищать «старичков», но и нападать на них в силу сложившихся взаимоотношений не решался.

— Сейчас по всей стране, на всех фабриках и заводах восстают против рутины, — несколько высокопарно начал Суббоцкий. — Нам тоже надо начать эту борьбу. Но у нас-то дело посложней получается. Почти треть состава — новенькие, да такие, что преступников только в кино видели. А у нас ведь не только задержать надо суметь — это еще туда-сюда, пострадавшие помогут… А дальше что? Ведь тут, по крайней мере, два кодекса нужно знать. А с образованием у наших сотрудников не блестяще. Семилетка — хорошо считается. Заниматься — времени не хватает. Одна учеба — у «старичков», в процессе работы. А «старички» — у нас разные. Я хочу сказать, что Косых еще из лучших ведь. Он хоть секрета из своей работы не делает и не смеется над промахами новичков. Ведь верно? Вот и попробуй ниспровергнуть авторитет учителя, когда сам ты еще ничему не выучился! И ведь тут не на заводе, когда против старого специалиста, инженера выступаешь — так сказать, аристократа, «белой кости». Тут свой рабочий парень, сам начинавший с азов.

— Мы тоже не из дворян, — выкрикнул кто-то из зала.

Все выступавшие так или иначе говорили об отношении «старичков» и молодых.

— Что это такое получается! — страшно волнуясь, говорил молоденький, слегка похожий на монгола помощник уполномоченного Человидников. — Никогда толком ничего не расскажут, работай как знаешь!.. И тридцать три обязанности: я и учитывай, я и следствие веди, ну и сами знаете… И насмешки без конца: то ты Алеша Серый, то «сявка»…

— Ты фамилию назови!

— А чего называть-то? Сами знаете — в тридцать шестом работаю. Силин у нас…

— Такой, как ты, в оперативной работе ни шиша не понимает и понимать не хотит, — раздался голос Силина, бывшего не в ладах с русским языком, но работавшего в МУРе уже десяток лет.

— Было время, и вы в ней не много понимали! — звонко выкрикнул Человидников и под аплодисменты закончил: — От имени комсомольцев я прошу организовать молодежное отделение, которое вызовет старых работников на соревнование!

На трибуне немедленно появился Силин. Ничего не скажешь — щеголь. В