Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Вредная какая Эрбалевская, сама в шляпке с вуалью, а мне снять посоветовала. По-моему, мне вуалетка очень даже к лицу была. Хоть денек бы пофорсила!

— Ну, Симочка, то есть Валечка, шляпки, вуалеточки — это ведь мещанство!

— Почему вот вы, парни, сразу начинаете нас в мещанстве обвинять? Вы имеете один костюм — почистили, погладили — и вид приличный. А нам ведь одним платьем или блузкой никак не обойтись.

— Манохина из третьего отделения обходится. Всегда в форме — юбка, гимнастерка — и все.

— Вот уж нашел пример! — возмутилась Сима, — Да в ней и женского ничего нет — парень в юбке и только. И юбка-то всегда криво сидит. Нет уж, нормальной девушке приятно быть хорошо одетой, приятно нравиться, а в таком одеянии, как у Манохиной, разве можно кому-нибудь понравиться?

— Симочка! Ты кокетничаешь. Прекрасно знаешь, что и так всем нравишься. И независимо от этого, как ты, такая активная комсомолка, можешь придавать значение нарядам?

— Здрасьте! А при чем тут комсомол! Ты просто отстал, дорогой товарищ. Время Даш, подвязанных красным платочком, как в «Цементе» Гладкова, миновало! Мы, комсомолки, кроме того, еще и просто девушки, которым хочется быть и хорошенькими, и нарядными.

— То-то ты вон какую кофту откопала.

— А что? Цвет очень миленький!

«Да не кофта, а сама ты очень и очень миленькая», — подумал Борис, но смолчал.

Они вошли в извилистую Трубную улицу с ее весьма мрачными на вид двухэтажными домами. Здесь было довольно людно, причем основной поток людей двигался по направлению к Сухаревке.

— Вот и наша пивная, — отметил Борис и кивнул Симочке на дверь. Они вошли. Толстый буфетчик цедил пиво из крана объемистого бочонка. Накручивая на палец конец плетеного пояска с кистями, Борис развязно сказал:

— Мне бы Сеньку Карзубого! — и почувствовал, как дрогнула рука Симочки.

— Пройди через зал. Может, там, — ответил буфетчик, только мельком глянув на Бориса.

Стараясь не испачкаться о козлы, заляпанные мелом (в зале, как их и предупреждали, шел ремонт), Борис и Симочка прошли в следующую комнату. Это было довольно большое помещение с двумя выходами, задрапированными тяжелыми плюшевыми занавесями. Стекла окон были настолько грязны, что нельзя было разобрать, что происходит за ними и куда они вообще выходят.

В зале сидели пять-шесть посетителей. Среди них две молоденьких девушки.

Борис выбрал столик у самой стены, и они сели к ней спиной, а лицом в зал. Так было спокойней — не нужно бояться за «тыл», можно вполголоса разговаривать о чем угодно, не боясь, что их кто-то услышит.

Симочка была совершенно разочарована.

— Это вот и есть «малина»? А что тут такого? Обыкновенная пивнушка, забегаловка!

— Те, что на частных квартирах, конечно, поинтереснее, — объяснил Борис тоном бывалого, много видевшего человека. — И зовутся они «хазами». Не горюй, мы еще и в такой побываем — не забудь про «тетю Раю».

— Так что это за «малина», когда сюда может зайти кто угодно? — не унималась девушка.

— Кто угодно зайдет — выпьет пива и уйдет и ничего не поймет, а «свои» встречаются здесь кому с кем надо.

— А кто такой Сенька Карзубый? Или это что-то вроде пароля?

— Кто его знает? Может, пароль, может, местный заводила.

К столику подошел официант в неопрятной белой курточке.

— Графинчик беленькой, бутылку красного, лучше портвейна, и — закусить.

— Пожалуйте, меню, — официант протянул замызганную бумажку.

— Солянка, — прочел Борис вслух. — Валечка, вы уважаете соляночку? — галантно обратился он к соседке.

Та кивнула головой, а потом, смутившись, пролепетала:

— И ситро.

Официант усмехнулся и обратился к девушке, глядя на нее замаслившимися глазками:

— А пивка, барышня?

— Давай парочку, — ответил за нее Борис. — Папиросы принеси получше, а холодную закуску на твой вкус.

— Есть «Дюбек», «Лафем», «Сафо»…

— А «Северной Пальмиры» нет?

— Нет, не держим.

— Ну ладно, потом, Валечка, сбегаешь. А пока давай «Сафо».

Сима с трудом удержалась, чтобы не ответить Борису: «Сам сбегаешь».

Официант не отходил от столика, переминался с ноги на ногу. Борис вопросительно посмотрел на него.

— Извиняюсь, — сказал официант, — я только заступил на смену, выручки еще нет, а в буфет заплатить надо.

Борис усмехнулся — постарался, чтобы усмешечка получилась кривой, с издевкой.

— Что, смывается братва, значит?

— Да ведь всякие есть, сами понимаете…

Царственным жестом Борис бросил на стол десятку.

— Рубликов шесть, наверно, хватит, — залебезил официант.

— Бери, бери, потом рассчитаемся. Мы тут посидим, нам торопиться некуда.

— Я сейчас все превосходительно оборудую! — воскликнул официант и побежал к буфетной стойке.

— Ну вот, Валечка (как ни настаивала Сима, Борис не мог называть ее Валькой), официант завоеван, а это уж не так мало. Он ведь со всеми постоянными клиентами знаком, а то и в сговоре. В миг навлечет подозрение.

Не прошло и десяти минут, как все заказанное было на столе.

Сима с отвращением, под грозное шипение Бориса выпила рюмку вина. Верхоланцев потчевал водкой тщедушный фикус, стоявший около стола. Земли в кадке совсем не было видно под окурками.

Вскоре в комнату ввалилась компания «своих» с тремя женщинами. Сидеть стало веселей, по крайней мере, было что наблюдать.

Пришедшие вели себя свободно, объяснялись друг с другом на блатном жаргоне — здесь им таиться было нечего, здесь они не боялись ни чужих ушей, ни чужого глаза.

— А знаешь, Симочка, почему блатной жаргон называется еще «феней»? Это ведь идет от коробейников-офеней. Им в их странствиях и торговых сделках понадобились слова, непонятные покупателям и вообще окружающим. Вот и создали они свой жаргон. От них он попадал к другим странникам — бродягам, воришкам, затем в тюрьмы — там уж прямо как в школе им овладевали все заключенные, ну и «обогащали» его, конечно…

— Слушай, — перебила его Симочка, — откуда ты это знаешь?

— Приходилось читать кое-что, — скромно ответил Борис. — Я все-таки собираюсь стать настоящим работником, ну и подбираю литературу, читаю…

Вошли новые посетители. Они привели с собой знаменитость Сухаревского базара — безногого гармониста Фильченко. На базаре он был широко известен под кличкой «Шкалик». Шкалик был не только исполнителем, но и сочинителем слезоточивых песен о красавицах — неверных возлюбленных, о матерях, которые ради любовников убивали своих детей, о наивных девицах, потерявших честь. Свои произведения этот творец тут же и продавал отпечатанными на машинке. Весь заработок Шкалик пропивал, считая, что ему, калеке, обиженному судьбой, трезвость неуместна. Человек он был щедрый и, выручив порядочный гонорар за свои песни, начинал обход всех знакомых ему базарных пьяниц, оделяя их кое-какими суммами, случалось, и рублевками. И часто, когда кончалась к вечеру вся базарная толчея и под свистки милицейских и сторожей расходились последние завсегдатаи Сухаревки, на покрытой мусором базарной площади оставалась одна фигура — она