Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Старого дружка своего Стукалова он не любил. Стукалов был циничен, жесток и мелочен. Он не брезговал забраться ночью в сарай и унести какую-нибудь рухлядь. Один из всех он тщательно прятал свои сбережения и все время с тревогой вглядывался в лица товарищей — не прознал ли кто из них про его тайник.

Двух других Тишин слегка жалел. Их, наверное, не расстреляют, но уж лет по десять дадут обязательно, и каждый день в течение этого долгого срока они будут проклинать его, своего атамана, выдавшего их. Он вспомнил случай, свидетелем которого был лет семь-восемь назад, когда впервые попал в заключение. Там в числе других лагерников встретились два бывших дружка. Один дал показания на другого. Очевидно, по какому-то недосмотру они оказались в одном лагере. И вот каждый день тот, кто стал жертвой, заводил своего приятеля за бараки и избивал, приговаривая: «Не продавай! Не капай!» Тот старался молчать, чтобы не привлечь внимания надзирателей, но время от времени начинал умолять: «Сашка, ну хватит!» А Сашка стал буквально хозяином своего бывшего соучастника — и это всеми было признано справедливым. Однажды он захватил его шею веревкой и повел топить в бочке, куда стекала дождевая вода. Эта процедура называлась «смотрины». Жертве показывали «тот свет», погружая голову в воду, но не давая совсем захлебнуться. Другие заключенные отводили глаза, но не вступались. С точки зрения уголовного «черного закона» все было правильно. Малейшее уклонение от уголовных традиций влекло за собой кару, жестокую, бессмысленную, порожденную взаимным недоверием и ненавистью, изобретенную в длинные дни тюремного безделья в незапамятные времена. Тишин это очень хорошо знал. Сколько лет он жил, подчиняясь неписаным законам преступного мира! Проигрался в карты — отдай! Не представил в срок вещей или денег — «правилка» — верховный суд уголовников — назначала кару. А какую? Могли присудить небольшую сумму, могли заставить какое-то время служить истцу, а могли и саму жизнь отнять… Зверские, тупые законы.

Тишин не заметил за размышлениями, как луч солнца, словно стрелка часов, переместился в угол, говоря о том, что наступил вечер. Рассеянно подняв глаза, Тишин следил за пылинками, пляшущими в тоненьком лучике. Этот лучик осветил темный угол камеры, и Тишин увидел чуть выступавшие из-под краски надписи. Буквы были глубоко процарапаны в цементе, и Тишин с трудом разобрал надпись: «Филька Шкворень».

И он, Тишин, может оставить свое имя хотя бы здесь, в камере. А зачем? Два года он был в зените славы, воровской мир говорил о нем с восторгом. Похождения его, во много раз приукрашенные, с восхищением передавались по притонам и тюрьмам. Имя его было символом смелости и удачи. Когда он появлялся в каком-нибудь притоне, почтительный шепот сопровождал каждое его движение, сломя голову бросались подавать ему стул, принять пальто. А теперь? Ему «дырка», а банду все равно когда-нибудь выловят. Как он вел себя на допросах, как будет вести себя на коллегии — никто не узнает. И могут сказать люди: «Тишин продался! Тишин раскололся!» А кто они, эти «люди»? Вот этот Филька Шкворень, от всей жизни которого только и осталась надпись на тюремной стене?

Тишин ковырнул надпись ногтем, пожалев, что не поднял утром гвоздик, примеченный на прогулочном дворе.

Перед очередным допросом Тишина Борис спросил Ножницкого:

— Николай Леонтьевич! А почему дело Тишина идет не в суд, а на коллегию?

— Видишь ли, борьба со всякого рода бандитизмом входит в компетенцию ГПУ. Конечно, Тишин и его шайка — обычные бандиты, но сейчас, в условиях коллективизации, в обстановке очень сложной, бандитская деятельность наносит и политический ущерб нашему государству.

— А что, следствие, вы думаете, затянется?

— Да нет, не думаю. Вот посмотрим сегодня, как поведет себя. Мне все-таки кажется, что стоит напомнить ему о том времени, когда он служил в армии. Ведь может же быть в жизни любого человека, даже такого отпетого, как Тишин, внезапное прозрение, что ли, когда человек оглядывается на свою жизнь и видит ее словно бы со стороны и, потрясенный, спрашивает себя — как же он жил? для чего? на что ушла его молодость?

Борису очень польстило, что такой опытный и ответственный работник разговаривает с ним как равный, словно бы советуется.

— Заключенный Тишин доставлен на допрос! — доложил появившийся в дверях кабинета дежурный.

Начался очередной неспешный разговор. Тишин держался настороженно, отвечал односложно. Иногда в разговоре возникали длительные, гнетущие паузы. В одну из таких пауз перед мысленным взором Тишина возник тот, чье имя он должен был бы назвать первым, если бы стал давать показания. Тишин даже вздрогнул от нахлынувшего на него воспоминания.

Это было с год назад. Стукалов вернулся из очередной вылазки. Сбросил длинный армяк из рыжей шерсти, вытащил винтовочный обрез, швырнул его в угол. Как всегда, он был сильно пьян. Долго мокрыми пальцами доставал клеенчатый бумажник. Развернув его, бандит вынул засаленные справки, двадцать два рубля, узенькую квитанцию на отправление заказного письма и комсомольский билет. Из билета выпала фотография светловолосого парня в рубашке апаш, смешно уставившегося в объектив аппарата. Видимо, паренек изо всех сил старался не моргнуть.

Грязно выругавшись, обозленный столь малой добычей, налетчик бросил бумажник в огонь топившейся печурки и потянулся к бутыли.

— А парень где? — спросил его тогда Тишин.

— Где ему быть? — удивился бандит.

— За что же ты его, за двадцать рублей?! — воскликнул один из участников шайки, новичок, еще не успевший преодолеть ужаса перед кровью и смертью.

— Устукал! Стукалов я! — засмеялся довольный каламбуром налетчик.

Тишин прекрасно понимал, что бессмысленное убийство это совершено потому, что Стукалова обозлила жалкая пожива, долго шедший дождь, а главное — он не мог оставить в живых человека, на которого совершил налет, из-за боязни опознания. Он уже давно, выходя на «дело», не надевал маски и не мазался сажей, предпочитая просто спустить курок и убрать свидетеля.

«Паренек-то тот, — думал теперь Тишин, — поди, отправился куда-нибудь на строительство. Дома писем от него ждали. А Стукалов водку пил на его гроши. Меня сейчас, значит, в подвал, лицом к стенке — полный расчет. А Стукалов останется водку жрать. Нет, хватит, не попьешь больше!»

Тишин поднял глаза на Ножницкого. Во взгляде его были одновременно и отчаяние, и решимость.

Ножницкий моментально уловил настроение Тишина, его колебания.

— Узнаете? — спросил он, протягивая арестованному небольшую фотографию. На ней, во весь рост, под развернутым знаменем стоял молодой старшина. Внизу слова: «Отличнику боевой и политической подготовки А. И. Тишину» и подпись командира полка.

Фотография