Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

А Ножницкий сделал вид, что не замечает волнения Тишина.

— Сейчас мы с вами проедемся по Москве. Я хочу показать вам такие места в столице, куда вы не заглядывали.

Николай Леонтьевич обратился к Верхоланцеву:

— Борис Владимирович (Борис весь вытянулся от переполнившей его гордости — его еще никто пока не навеличивал), мы недавно ездили с вами в Рогожский район. Не составите ли компанию для прогулки по этим местам?

Борис, ничего не понимая, смотрел на начальника. Это Ножницкий-то, у которого каждая минута на счету, вдруг отправляется на какую-то прогулку!

— С удовольствием! — не скрывая удивления, ответил он.

— Ну что же, тогда не будем терять времени. Поехали!

Борис поместился на откидном сиденье, напротив начальника, сидевшего рядом с бандитом. Ножницкий взял лучшую в МУРе машину. Это был открытый шестиместный «линкольн», одна из первых моделей, которые стали ввозиться в Советский Союз. Управлял машиной пожилой шофер, бывший сотрудник седьмого отделения. Борис сообразил, что выбор этого шофера далеко не случаен — на одного Бориса Ножницкий явно не надеется.

— К Симоновскому монастырю, — сказал начальник.

Машина, не развивая большой скорости, покатила вниз по Петровке. Здесь, в центральных районах, примет новой жизни почти не видно. Невысокие дома, лязгающее трамваи, неторопливые извозчики. По тротуарам с озабоченным видом снуют многочисленные прохожие, останавливаясь на перекрестках, послушные сигналам светофоров. Но вот машина выехала на шоссе. Показалась панорама огромной стройки.

— Шарикоподшипник, — сказал Ножницкий. — Огромнейший завод будет. Строят его комсомольцы. А живут они вон где, — он указал на целый город бараков. Даже издалека было видно, что поселок сбит наспех, тоненькие стенки оштукатуренных длинных зданий, казалось, не выдержат мало-мальски крепкого ветра. Среди улиц — кучи строительного мусора. У колонки — очередь за водой. Чуть подальше, у ларька — очередь за хлебом.

— Трудно живут люди, неустроенно, — продолжал Ножницкий. — И получают не бог весть какие деньги, а недостатка в рабочих руках здесь нет. Понимает молодежь, что строит свое государство. И весь народ помогает. Наше управление как-то задумало поработать на стройке, так оказалось, что все дни на полгода вперед разобраны разными предприятиями столицы. Что ж, понятно — каждому хочется приложить свои руки, строить гигант, который станет гордостью страны.

По немощеной улице машина сделала крюк и подъехала к заводу АМО. Те же бараки кругом, но уже высятся, радуют глаз громадные корпуса цехов.

Машина шла дальше.

«Скоро появятся стены Симонова монастыря», — подумал Верхоланцев. Собственно, им пора бы уже показаться, вот и соседнее с монастырем тридцать девятое отделение милиции. Что это? Огромные глыбы кирпича. Словно поднялась земля, как могучее чудовище, и сбросила с себя многотонный груз зданий.

— А где же монастырь? — воскликнул Борис.

— Взорвали, — ответил начальник.

На развалинах вовсю шла работа. Люди выстроились длинными цепями и передавали один другому уцелевшие при взрыве кирпичи. Поодаль виднелись уже довольно высокие штабели.

— Здесь будет Дворец культуры, — сказал Ножницкий. — Смотрите, с каким воодушевлением работает народ — и ведь все совершенно безвозмездно, в свободное ох работы время, вместо отдыха.

Работали действительно с воодушевлением, которому немало способствовал милицейский оркестр. От никелированных инструментов разбегались многочисленные солнечные зайчики. Оркестр играл задорно и неустанно:

С неба полуденного

Жара — не подступи,

Конница Буденного

Раскинулась в степи…

Ножницкий посмотрел на часы. Машина поехала обратно к центру, но не по старой дороге, не свернула в извилистую Петровку, а двинулась к Мясницкой. Почти каждый квартал здесь был отмечен остроконечной деревянной вышкой. Это строилась первая очередь столичного метрополитена.

— Я тоже работал на стройке метро, — неожиданно для себя сказал Верхоланцев. Он, действительно, учась в школе ФЗУ, не раз со своей группой спускался в осклизлый мрак туннелей. Они помогали строителям — откатывали грунт. Не всегда Борис охотно шел на эту работу, да и другие ребята порой чертыхались — лучше бы в кино сбегать или так просто, по улицам пошляться, — но сегодня о своем участии в этом большом общем труде он вспомнил с радостью.

— Человек высоко несет голову, когда может гордиться своим трудом, — сказал, ни к кому не обращаясь, в пространство, Ножницкий.

Машина въехала на вокзальную площадь. Перед Ярославским вокзалом остановилась. Начальник открыл дверцу. Вышел сам, выпустил Тишина. Николай Леонтьевич был спокоен, но Верхоланцев перехватил его взгляд, говорящий: «Держать ухо востро». И Борис, слегка отстав, пошел за Ножницким и Тишиным в вестибюль вокзала. Мощные людские волны разбивались о дверь и растекались по залам. До рукава Бориса кто-то дотронулся — уполномоченный Урынаев. Очевидно, начальник обеспечил подкрепление, которое в такой толчее было совершенно необходимо.

Вышли на перрон. Вот это зрелище! От столба к столбу протянуты лозунги, кругом флаги, транспаранты. У платформы стоит огромный эшелон, составленный из вагонов-теплушек. Широкие двери распахнуты настежь, а в них теснятся уезжающие. Первый ряд сидит прямо на полу, свесив ноги, дальше, чуть выше, — второй ряд сидящих на скамейках, а остальные просто стоят в полный рост. И все молодежь. Многие в распространенной форме «юнгштурм». Только что кто-то закончил речь-напутствие, и оркестр заиграл «Интернационал». Слова гимна подхватили все — отъезжающие и провожающие.

«Лишь мы, работники всемирной, великой армии труда», — одними губами выговаривал Борис с самого детства ставшие родными слова.

Тишин машинально выпрямился. Запеть вместе со всеми он, конечно, не посмел бы, но, видно, гимн вызвал в нем воспоминание о днях, проведенных в армии, и он стоял, как стаивал когда-то в воинском строю. Ножницкий удовлетворенно улыбнулся…

Вот окончилась мелодия, и снова все пришло в движение. К сидевшим в теплушках потянулись свертки, кульки, а то и просто кирпичики черного хлеба.

На одном из вагонов висел плакат: «Не подкачай, москвичи!» Такие кличи в то время были очень распространены. Часто призыв состоял всего из одного слова: «Даешь!», «Нажмем!» Эти призывы и на газетных полосах выглядели в самом деле очень зажигательно, мобилизующе.

Поезд шел на Амур, на строительство нового города, который стал носить имя комсомола — имя своих строителей. Толпа провожавших, казалось, не собиралась уходить. Многие пробирались в вагоны и там помогали своим землякам устраиваться поудобней.

Дежурный по станции с дружелюбной улыбкой смотрел на всю эту суетню.

И один только лишний был здесь, среди этого огромного людского сборища. Это не к нему обращались призывы с красных полотнищ, не про него пелось в торжественном гимне — «Владеть землей имеем право…».

Эшелон тронулся. Вслед за мелькнувшим вдалеке последним вагоном растаяло в воздухе ритмичное постукивание колес. Люди расходились не спеша, словно