Посмотри в ее глаза - Людмила Мартова

женщину вместе с ее тяжелой ношей. Да, вот Вилена бы заставила привезти ее к воротам или, на крайний случай, написала бы жалобу в сервис такси, чтобы компенсировать неудобства, или влепила таксисту единицу, чтобы обрушить его рейтинг и получить хотя бы моральную сатисфакцию. Но то Вилена, а Катя покорно потащилась с тяжеленным чемоданом пешком в обход. И жаловаться никуда не стала, и единицу ставить тоже. Такой уж у нее характер.

Давно не кошенная трава на тропинке цеплялась за колесики чемодана. Сам он оттягивал руки, словно был набит кирпичами, а не подарками и одеждой, взятой для месячного пребывания в деревенской глуши. Тетя, правда, уверяла, что Излуки – никакая не глушь, а просто малоэтажный жилой микрорайон на окраине города. На автобусе до центра всего-то полчаса, а на машине и того быстрее, какие-то пятнадцать минут.

Вообще-то Катю, приехавшую в Излуки в отпуск, должен был встретить тетин сын, ее троюродный брат Александр, но у того что-то случилось. Катя по телефону не поняла, что именно, и тетя извиняющимся голосом попросила ее взять такси, которое привезло Катю не туда. Точнее туда, но не к воротам, а на зады дома. Тьфу, опять.

Чемодан снова застрял на тропинке. Катя подергала ручку. Нет, намертво. Видимо, трава намоталась-таки на колесики. Она вернулась на пару шагов назад, присела у своего многострадального чемодана, чтобы понять, что случилось. Под колесиком обнаружился попавший в механизм и вставший на попа спичечный коробок, довольно необычный и красивый. На нем был нарисован автомобиль «Форд», пикап с открытым багажником, груженным какими-то досками.

Катя выдвинула коробок, багажник удлинился, а естественным продолжением досок на крышке стали лежащие внутри спички. Прикольная штука. Гаврик, сын Вилены, десяти лет от роду, собирал спичечные коробки, поэтому Катя сунула находку в карман. Знала, что мальчишка обрадуется.

Утомительное путешествие все-таки подходило к концу, потому что Катя и ее чемодан стояли наконец перед нужными воротами. Оставалось только позвонить. Мимо по улице, вполне себе асфальтированной и городской, мигая синим проблесковым маячком и завывая сиреной, промчалась скорая помощь. Катя проводила ее глазами. После смерти мамы она плохо реагировала на этот звук. Он ассоциировался с бедой. Кому-то плохо, у кого-то впереди горе.

Мама скоропостижно скончалась год назад от сердечного приступа, хотя до этого у нее не было проблем с сердцем. Точнее, она никогда не жаловалась. Наверное, не хотела пугать Катю. Просто осела у плиты, на которой варила Катин любимый компот из ревеня, потеряв сознание. Дочь попыталась привести ее в чувство: и водой брызгала, и нашатырь нюхать давала, но все было тщетно, и тогда перепуганная Катя вызвала скорую.

Та приехала довольно быстро, пугая тревожных прохожих синими всполохами и громкой сиреной, вот прямо как сейчас, а потом примчалась вторая бригада, уже кардиологическая, при которой случилась остановка сердца. Его удалось завести и даже довезти маму до знаменитого Алмазовского центра, но там, в приемном покое сердце остановилось снова, и сделать уже ничего не смогли. Сказали, слишком поздно. А еще сказали, так бывает. Что вы хотите, в шестьдесят пять лет?

Катя хотела, чтобы мама жила до девяноста. Катя знала, что так бывает. Просто никогда не думала, что такое может случиться с ней. Точнее, с мамой, конечно, но все равно с ней. Это же она в двадцать девять лет внезапно осталась совсем одна на всем белом свете и теперь не представляла, как жить дальше. Без мамы.

С той поры прошел ровно год. И тридцатилетняя Катя по-прежнему не очень понимала, как ей жить, хотя жила же. Год промелькнул, как дурной сон, в котором Катя механически вставала по утрам, варила кофе, потом шла в школу, где работала учительницей русского языка и литературы, потом проверяла тетради, потом возвращалась домой, по дороге забегая в магазин за какой-нибудь снедью, подходящей для того, чтобы сойти за обед и ужин. Точнее, за еду номер один и еду номер два. Вкуса она все равно не чувствовала. Ни еды, ни жизни.

Съев еду номер один, она готовилась к завтрашним урокам, затем забиралась с ногами на диван и утыкалась в какой-нибудь сериал, от которого отрывалась лишь для того, чтобы съесть еду номер два. Из этого странного оцепенения ее мог вывести только звонок Вилены, которой иногда удавалось вытащить подругу в театр или на концерт. Но нечасто. Сначала Катя никуда не ходила из-за траура, считая любые увеселения неуместными, а потом отвыкла и чувствовала себя неуютно «на людях».

Вилена сердилась и выговаривала, что она стала совсем букой и что так и зачахнет в тридцать лет. Дождется, что сойдет в могилу вслед за матерью. В могилу Катя не хотела, но и увеселений не желала тоже. А вот неожиданное приглашение от своей тети, Татьяны Михайловны Гордеевой, приехать в Излуки на лето восприняла с неожиданным энтузиазмом.

Когда-то давно, еще в детстве, она один раз гостила в Излуках, и память услужливо подкидывала образ основательного двухэтажного кирпичного дома. Тетя, двоюродная сестра Катиного отца, тогда жила в нем одна, потому что ее сын Александр служил в армии. Сейчас Александру, как знала Катя, уже стукнуло сорок два, значит, ее визит в Излуки состоялся двадцать четыре года назад.

Ну да, именно после этой поездки Катя пошла в первый класс. Хорошее время было. И папа жив. Он умер, когда она училась в третьем классе. Погиб при задержании опасного преступника. Майор Ильинский работал в уголовном розыске и был, как говорили на поминках папины сослуживцы, настоящим героем. Катя это запомнила.

В ней самой не было ничего героического. Поздний ребенок, она родилась, когда маме было тридцать шесть, а папе тридцать два. Мама, тоскуя об отце, всегда утешала себя тем, что он не видел ее старой. Ее разница в возрасте сильно смущала, а папу ни капельки. Он очень их любил: и жену, и дочку, и они долго учились жить вдвоем, без него. И окончательно так и не научились. Просто кое-как приспособились. А потом Катя и вовсе осталась одна.

За этот год к новому своему положению она тоже приспособилась. И утешение нашлось. По крайней мере, мама и папа снова были вместе. А Катя, что ж Катя. В тридцать лет пора становиться взрослой.

Из калитки дома напротив выскочил полный, обрюзгший мужчина лет сорока. Взъерошенный какой-то. Кинулся к вылезшим из скорой медикам.

– Скорее, скорее. У жены истерика. Понимаете, она совсем ничего не видит. Сначала было ощущение песка в глазах, жжение, слезы текли, а сегодня проснулась и поняла, что