Натрия Хлорид - Юсси Адлер-Ольсен

— Значит, вы в это верите?

Он снова пожал плечами.

— Как вообще такое могло случиться? — продолжал Асад. — Он снял какую-то деталь со станка, которая могла бы этому помешать?

Он подался вперёд, к Асаду. — Вы должны понять одну вещь, господин полицейский. Все станки были старым дерьмом из Прибалтики. Если они ломались — ну, так тому и быть. А тот пресс был смертельно опасен. Одному из парней из Пакистана на нем отрубило пальцы на одной руке. — Он показал как, проведя ребром ладони по костяшкам пальцев.

— Тот случай стоил Дудеку огромного штрафа. Но, слава богу, мой помощник среагировал мгновенно: сунул пальцы в рот и держал их там, пока беднягу не довезли до больницы. Пальцы стали не такими подвижными, как раньше, но он их хотя бы сохранил.

— Значит, станок был неисправен?

— Да, я запретил своим людям пользоваться им, и за это меня чуть не уволили.

— За сколько времени до смерти Дудека это было?

— Примерно за год, я думаю.

— Если это не был несчастный случай, зачем ему было это делать?

— Наверное, ему осточертело всё это дерьмо с властями и профсоюзами, вот и всё. Завод ведь всё равно закрыли бы.

— Я тогда не совсем понимаю — позже выяснилось, что у него было очень много денег и наличными, и на польских счетах. Он ведь мог просто заплатить и сделать так, как требовали власти.

— Да, но Дудека было нелегко понять.

— Почему он был на заводе один?

— Он приходил на полчаса раньше нас всех, всегда так делал.

Асад вздохнул. Как ему вытащить из этого человека то, что он хотел услышать, если тот не желал хоть немного поразмыслить хотя бы над чем-нибудь?

— Оглядываясь назад, вам не кажется всё это странным?

— Послушайте, господин полицейский. Мы, те, кто работал на заводе, в тот день стали безработными, так что нам было о чем подумать. Лично мне было плевать, почему Дудек умер. У меня двое детей, их надо кормить. Жена ведь не могла всё на себе тащить? «Юрек, Юрек, на что мы будем жить?» — плакала она с первой секунды. Так что, как и все остальные, я уже на следующий день бегал по всем предприятиям в округе, но для таких, как мы, на Южной Зеландии работы не было. Поэтому я и оказался так близко к Копенгагену.

— У вас никогда не возникало мысли, что его могли убить? Что кто-то просто желал его смерти. У Дудека было много врагов?

Взрыв хохота заставил журнальный столик завибрировать. — Вы лучше спросите, были ли у него вообще друзья — так было бы проще, потому что их не было. Все, кто имел с ним дело, считали его мерзавцем. Даже клиенты. Но за свои услуги он брал дёшево — а это перевешивает любую неприязнь.

— Был ли кто-то, кто ненавидел его сильнее других, как вы думаете?

Тот снова пожал плечами.

— Еще кое-что. На полу прямо за прессом лежала соль, мне это кажется странным. Вы что-нибудь об этом знаете?

Он нахмурился. — Соль? Не знаю, почему там была соль, обычно там был песок. Но Дудек мог вытворить что угодно. Если у него не было песка, он наверняка мог использовать то, что было под рукой. Полагаю, остался мешок дорожной соли с зимы, от которой он хотел избавиться.

— Это была не дорожная соль, а обычная крупная — такая, какую используют на кухне.

— Значит, он, наверное, стащил её дома у жены. — На этот раз его смех был не таким раздражающим. Ко всему привыкаешь.

— Зачем там вообще был песок или соль?

— По другую сторону пресса стоял токарный станок, от него летели и стружка, и масло. Песок их впитывал.

Когда Асад вернулся, начальник убойного отдела сидел у них, и все четверо уставились на новые вопросы, записанные на краю доски.

Асад быстро просмотрел их.

— На один из вопросов я могу ответить сразу, — сказал он. — Соль лежала там, где обычно был песок. Она просто заменила его, как считает мастер, Юрек Ясинский. Но меня теперь удивляет, что криминалисты не проверили, был ли песок под солью, и если да, то было ли в нем столько металлической стружки и масла, что пришлось посыпать чем-то сверху, чтобы оно продолжало впитывать то, что летело от токарного станка.

— Выяснил что-нибудь еще у мастера? У него была какая-то теория о смерти владельца? — спросил Карл.

Асад покачал головой. — Но я получил подтверждение, что его не любил никто ни на работе, ни где-либо еще, если на то пошло.

Маркус Якобсен наклонился к Асаду.

— К твоему сведению, я говорил с тогдашним руководителем расследования, — сказал Маркус Якобсен, — и он совершенно точно помнил, что носок ботинка жертвы застрял в рычажном устройстве педали, которая привела пресс в действие. Одного этого было достаточно, чтобы счесть это несчастным случаем. Кроме того, он привел еще несколько фактов, не противоречащих этому. Наверное, можно понять, почему дальнейшее расследование прекратили.

— Вот как, это тоже есть в отчете? Я этого не помню, — сказал Карл.

— Вот! — Он пролистал и указал на строку.

— «Жертва сидела, ссутулившись, со скрещенными ногами, один ботинок зафиксирован у пусковой педали».

— Там написано «зафиксирован». Это, черт возьми, не то же самое, что «зажат в педали», — проворчал Карл. — За такой небрежный выбор слов следовало бы влепить строгий выговор.

Маркус Якобсен посмотрел на каждого мрачным взглядом.

— Да, и теперь эта смерть тоже на нашей доске. Но, к сожалению, я удивлюсь, если мы придем к какому-то иному выводу в этом деле, кроме того, что где-то бродит убийца с неясным мотивом, которому удается убивать людей так, что мы, следователи, принимаем это за несчастный случай или самоубийство. Мы согласны?

— Не совсем. — Роза поджала губы. — Мотив всё еще не ясен, но мы знаем погибших, и никто из них не был праведником. Так что есть общая черта: эти люди, возможно, были не теми, о чьей смерти стали бы сильно горевать. Но в остальном ты прав.

Асад сел. «Праведники» — кто это вообще такие? Был ли он сам одним из них? Он сомневался.

— Что теперь? — спросил