Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

их торчащими из рукавов собственного костюма. Эти четверть часа ожидания под пристальными взглядами собравшихся в зале суда — в зале, где я когда-то властвовал, где чувствовал себя так же непринужденно, как на своей собственной кухне, — были даже хуже всего того, что последовало за ними.

В десять в зал влетела судья в своей черной мантии. Судьей Лурдес Ривера была ужасной, но нам это на руку. Вы должны понимать: зал 6В, суд первой ступени, был для судей чем-то вроде неприятной ссылки; они менялись на этом посту каждые несколько месяцев. Задача судьи первой ступени — обеспечивать бесперебойную работу системы: расписывать дела по другим залам так, чтобы весь объем работы распределялся равномерно. Это суматошная работа: препоручать, перекладывать, приостанавливать. Лурдес Ривере лет около пятидесяти, выглядела она совершенно замотанной и на роль человека, призванного обеспечивать бесперебойную работу чего бы то ни было, не подходила, ну просто катастрофически. Максимум, на который она была способна, — это явиться в зал суда вовремя, в застегнутой мантии и с отключенным телефоном. В юридической среде ее презирали. Ходили слухи, что она получила назначение благодаря то ли смазливой внешности, то ли выгодному браку с адвокатом со связями, то ли из соображений необходимости увеличить процент латинос среди судейских. Между собой они звали ее Дурдес Ривера. Однако же мы в то утро едва ли могли рассчитывать на более удачную кандидатуру. Судья Ривера проработала в суде первой инстанции менее пяти лет, но уже заслужила в прокуратуре громкую славу «судьи подсудимых». Большая часть судей в Кембридже пользовались одинаковой репутацией снисходительных прекраснодушных либералов. В нынешней ситуации перекос в эту сторону казался вполне законным. Либерал, как выясняется, — это консерватор, оказавшийся на скамье подсудимых.

Когда объявили дело Джейкоба — «Дело номер ноль восемь дробь сорок четыре ноль семь, штат Массачусетс против Джейкоба Майкла Барбера, обвинение в убийстве первой степени», — конвойные ввели моего сына и поставили в центре зала, перед ложей присяжных. Он обвел глазами толпу, увидел нас и немедленно уткнулся взглядом себе под ноги. Смущенный и не знающий, куда себя деть, принялся поправлять на себе костюм и галстук, которые выбрала для него Лори, а Клейн передал ему в КПЗ. Непривычный к костюмам, Джейкоб, казалось, чувствовал себя одновременно чересчур нарядным и затянутым в смирительную рубашку. Костюм был ему уже самую чуточку маловат. Лори шутила, что он растет так быстро, что по ночам, когда в доме становится тихо, она слышит, как растягиваются его кости. Теперь он беспокойно поводил плечами, стараясь сделать так, чтобы пиджак не морщил, но ткань не желала растягиваться. На этом основании репортеры впоследствии сделали вывод о тщеславии Джейкоба и о том, что он даже наслаждался этим моментом славы, — вывод, который еще не раз припомнили ему, когда начался собственно судебный процесс. Правда же заключалась в том, что он был всего-навсего неуклюжим и вдобавок до смерти перепуганным подростком, который не знал, куда деть руки. Удивительно, что у него вообще хватило мужества держаться.

Джонатан прошел через распашные воротца в ограждении, отделявшем зрительские места от передней части зала, водрузил свой портфель на стол, за которым сидел Джейкоб, и занял место рядом с ним. Он положил руку Джейку на спину — не ради того, чтобы успокоить его, а в качестве сообщения окружающим: «Этот мальчик вовсе никакое не чудовище, я не боюсь к нему прикасаться». И еще: «Я не просто наемник, за деньги защищающий отвратительного мне клиента, потому что это мой профессиональный долг. Я верю в этого парнишку. Я его друг».

— Слово предоставляется стороне обвинения, — провозгласила Дурдес Ривера.

Лоджудис поднялся со своего места. Он огладил свой галстук, затем завел руку за спину и осторожно одернул пиджак сзади.

— Ваша честь, — начал он скорбно, — это чудовищное дело.

В его устах это слово прозвучало как «чудувищное», и я понял, что на самом деле залы суда часто делают без окон для того, чтобы оппоненты не повыкидывали из них друг друга. Лоджудис речитативом перечислил обстоятельства дела, с которыми за последние сутки едва ли не круглосуточных репортажей уже успели ознакомиться, наверное, все до единого и которые он сейчас с минимумом прикрас еще раз напомнил толпе с вилами и факелами по ту сторону телеэкранов. В его голосе даже была некоторая монотонность, как будто мы все столько раз слышали эти факты, что они уже успели навязнуть в зубах.

Однако же едва речь зашла об определении суммы залога, как тон Лоджудиса немедленно сделался серьезным.

— Ваша честь, мы все прекрасно знаем и глубоко уважаем отца обвиняемого, который в настоящий момент присутствует в зале суда. Я лично знаком с этим человеком, всегда уважал его и восхищался им. Я испытываю к нему искреннюю симпатию и сочувствие, как и, я уверен, все здесь присутствующие. Неизменно самый умный из всех. Ему все и всегда давалось без усилий. Но. Но.

— Возражение, ваша честь!

— Принимается.

Лоджудис обернулся, чтобы посмотреть на меня, но не всем корпусом, а изогнув шею, через плечо.

«Ему все и всегда давалось без усилий». Неужели он сам в это верил?!

— Мистер Лоджудис, — напомнила ему Дурдес, — полагаю, вы в курсе, что Эндрю Барбера ни в чем не обвиняют.

Лоджудис вновь встал ровно:

— Да, ваша честь.

— Давайте тогда вернемся к сумме залога.

— Ваша честь, сторона обвинения просит назначить залог в пятьсот тысяч наличными с дополнительным поручительством в пять миллионов долларов. Сторона обвинения утверждает, что в силу необычных обстоятельств семейной ситуации обвиняемого весьма высок риск его побега ввиду особой жестокости совершенного преступления, высочайшей вероятности вынесения обвинительного приговора, а также необыкновенной искушенности обвиняемого, который вырос в семье, где уголовное право — семейный бизнес.

Этот бред сивой кобылы Лоджудис продолжал нести еще несколько минут. Судя по всему, он затвердил свои реплики наизусть и теперь отбарабанивал их, не вкладывая в свои слова никаких особых эмоций.

У меня же в голове все это время фоном продолжало крутиться его странное высказывание обо мне. «Я испытываю к нему искреннюю симпатию и сочувствие. Неизменно самый умный из всех. Ему все и всегда давалось без усилий». Здесь, в зале суда, эти слова были восприняты как практически случайная оговорка, пылкая дань уважения, вырвавшаяся под влиянием момента. Зрители были тронуты. Им уже доводилось видеть подобные сцены: лишившийся иллюзий молодой ученик, на глазах у которого его обожествляемый наставник неожиданно проявляет себя самым обычным человеком или каким-либо иным образом оказывается низвергнут со своего недосягаемого пьедестала, пелена спадает с его глаз и так далее