Зарубежный детектив 2026-17 - Альберт Корнелис Баантье

— Пойдет, — сказала она и бросила ему рубашку. И тут же резко сменила тему:

— Нет, мы не можем представлять дело так, будто приехали искать их ошибки. Это будет очень неприятно и для Ларнера, и для его начальства.

— То есть мы заостряем внимание на шведской теме? — спросил он, завязывая галстук.

— Я думаю, да. Хотя сначала мы можем сделать щедрый жест — поделиться нашей информацией. Может, они что-то к этому добавят, но прежде всего это демонстрация нашей доброй воли. Карты на стол. Может, в ответ и они нам свои карты откроют.

— Таким образом, стратегия: 1) делимся тем, что знаем, 2) говорим, что хотим просмотреть материалы дела, чтобы найти шведский след.

— И действовать так, чтобы они не сомневались: мы только ищем шведский след. Не в ущерб их интересам. Нужно быть дипломатами. Сможешь?

Он понимал, что должен обидеться, но это были первые слова, адресованные Черстин ему не по работе, а лично.

— Да, — только и сказал он.

— Как ты знаешь, я довольно тщательно проработала материалы, которые мы от них получили. Я не знаю, насколько они полные, но у меня сложилось впечатление, что Ларнер слишком увлекся охотой за Уэйном Дженнингсом. Когда того не стало, не стало и версий. В материалах по второй серии убийств нет ни одной гипотезы. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что Ларнер сдался после неудачи с Дженнингсом. Теперь он просто собирает факты. А сделать можно было бы многое, особенно для расследования убийств второй серии.

Йельм кивнул. Даже не будучи хорошо знаком с материалами, он видел, что вторая серия убийств после пятнадцатилетнего перерыва застала американцев врасплох.

— Значит, ты считаешь, что про КГБ говорить не надо? — с серьезной миной спросил он.

— Пока подождем, — так же серьезно отозвалась она.

* * *

Ланч, на который пригласил их Рэй Ларнер, оказался огромной порцией приготовленной по всем правилам пасты карбонара в крошечном ресторанчике “Божественная комедия” на 11-ой улице. Они удивились, увидев на столе шведскую минеральную воду “Лука”, но потом вспомнили, что мир стал маленьким. Ларнер был в ударе и говорил исключительно об итальянской кухне, от остальных вопросов он с пренебрежением отмахивался. Долгий и мучительный спор о том, откуда привозят лучшее оливковое масло — из Италии или из Испании, — кончился тем, что Черстин, вспомнив, что хотела быть дипломатичной, согласилась на Италию. Греция, за которую голосовал Йельм, не нашла поддержки. Зато с соседнего стола неожиданно поступило предложение: “Австралия”.

— Вот выйду на пенсию, перееду в Италию, — заявил Ларнер громогласно. — Вдовец-пенсионер там может процветать. Умру от злоупотребления пастой, оливковым маслом, чесноком и красным вином.

Да, он поистине был нетипичным сотрудником ФБР.

— Значит, вы вдовец? — сочувственно спросила Черстин.

— Моя жена умерла в этом году, — бодро ответил Ларнер, не переставая жевать. — Скорбь постепенно сменяется легкомысленным чувством освобождения. Если раньше не сопьешься и не кончишь жизнь самоубийством. Так бывает почти всегда.

— А дети у вас есть? — спросил Йельм.

— Нет, — ответил Ларнер. — Мы хотели ребенка вплоть до моего участия в деле К. Но он отнял у меня веру в людей. Нельзя рожать детей в мире, где родятся К. Но это не я придумал.

— А у меня есть, — сказал Йельм. — Есть дети.

— Тогда у вас еще не было К. Посмотрим, будут ли у вас внуки.

— При Гитлере тоже дети рождались, — сказала Черстин.

Рэй Ларнер на мгновение замолчал, потом нагнулся к ней:

— А у вас есть дети, Халм?

Она покачала головой.

— Я вам вечером кое-что покажу, — сказал Ларнер и откинулся на спинку стула. — Это навсегда отобьет у вас охоту заводить детей.

* * *

“Zero tolerance”. Это понятие стало в Нью-Йорке ключевым. Это был эвфемизм, означающий отсутствие толерантности, и он был очень удобен. Говоря иначе, полиции приказали исключить толерантность по отношению к любым проявлениям беззакония. При малейшем нарушении закона людей арестовывали. За этим стояла теория эффекта домино: если ликвидировать мелких преступников, автоматически ликвидируются крупные. Считалось, что те, кто совершает серьезные преступления, совершают и множество мелких, именно тогда их реально обезвредить.

Работая в федеральном учреждении, Рэй Ларнер не имел отношения к полиции штата и, хоть и жил в центре Нью-Йорка, сам в реализации проекта не участвовал. Обсуждая эти спорные вопросы с гостями, он, всегда открытый, становился сдержанным. Однако слушатели заметили в его голосе особые нотки, которые появлялись, когда он рассказывал о нововведениях. Возможно, так прорывалось наружу скрытое беспокойство по поводу будущего развития событий.

Естественно, проект был вынужденной мерой. Ситуация в Нью-Йорке в какой-то момент стала катастрофической. Количество убийств зашкаливало. Полиция и правосудие были бессильны. Вариантов было два: долгосрочные и краткосрочные меры, профилактика и наказание. Но пока размышляли, положение стало критическим, и выход остался только один. Попытки укрепления чувства человеческого достоинства, создание альтернативы наркотикам и быстрой наживе не могли дать нужный результат. Эта работа требовала времени, она требовала изменения традиций, которые складывались не одну сотню лет. Поэтому было решено объединить долгосрочные и краткосрочные меры, профилактику и санацию.

Результат превзошел ожидания. На каждом углу вдруг появились полицейские, “community policing”, и Нью-Йорк резко опустился в рейтинге самых опасных для жизни городов с первого на одно из последних мест. Честные горожане, то есть те, кто жил относительно безбедно, ликовали. Они опять могли бегать трусцой по Центральному парку и не бояться получить стилет под ребро, могли спокойно ездить подземкой. И вообще нормально передвигаться по городу.

Но какова была цена этого спокойствия? Во-первых, признавалось неизменным существующее положение вещей. Преступники лишались возможности исправления, никто не работал над тем, чтобы удержать людей от совершения преступлений, задача была запрятать подальше тех, кто уже пошел по кривой дорожке. Весь финансовый пирог, от которого раньше отрезались маленькие кусочки для работы по профилактике преступности, теперь полностью был передан системе наказаний. Уже никто, будучи в здравом уме, не вспоминал про традиционную американскую идею equal opportunities[61] стремление к однородности общества осталось далеко в прошлом, нигде люди разных “сортов” не были так полярно далеки друг от друга, как в США. Согласно новой стратегии, полиция могла появляться в любом месте в любое время, и это, с исторической точки зрения, было довольно опасно. Вопрос заключался только в одном: насколько прочно в стране укоренилось неравенство и является ли полицейское государство единственно возможным в таких условиях способом восстановления закона и порядка.

Кроме того, произошли неприятные изменения в отношении к общечеловеческим правам и свободам. Прежде всего это коснулось смертной казни.