Искатель, 2006 №7 - Валентин Александрович Пронин

— Ты лжешь, вонючий шакал! Я видел, как ты проползаешь в дом неверных и лижешь им пятки. Ты шпион и предатель.

— Отрубить ему голову! — воскликнул второй моплах, совсем юный, горбоносый воин в пестром тюрбане с концом ткани, опущенным на плечо.

— Повелитель Каликута, добродетельный раджа, не разрешил обижать чужеземцев в его городе. Почему ты самоуправствуешь и нарушаешь его приказ? — Машаду надеялся этими доводами изменить намерения воинственных моплахов.

— Твой раджа тоже неверный язычник, трусливая старая обезьяна… Он боится приплывших из ада франков. Мы сами, без его помощи, отправим их обратно в ад! — от ярости потеряв всякую осторожность, выкрикнул горбоносый и выхватил из-за пояса саблю.

В трех шагах от Машаду отделился, от темноты безмолвный Родригеш. Он положил правую руку за пазуху, вторую упер в бедро. Его поза с выдвинутой вперед ногой и дерзкая усмешка показывали моплахам, что здесь им никого не испугать.

— А вот и второй шпион, изображающий глухонемого… — Моплах в белой чалме тоже блеснул кривой саблей, готовясь к нападению. — Сейчас он, наверное, заговорит и придется укоротить ему язык.

— Проклятая гадина, — сказал по-португальски Родригеш. — Это я тебе отрежу язык…

Не понимая слов, произнесенных Родригешем, моплахи догадались об их содержании. Оба бросились на португальцев, которые сразу разбежались в стороны.

— Ты заговорил! Сейчас ты замолчишь навсегда! — скрипя зубами, пышнобородый напал на Родригеша. Бешеными взмахами сабли он стремился изрубить противника.

Родригеш попытался накинуть на смертоносную сталь свой пояс, но не рассчитал движения и сильно поранил левую руку. Он стал перемещаться, чтобы заманить врага в тень. Моплах поспешил за ним и, потеряв ясность зрения, рубанул наугад. Родригеш случайно запнулся за древесный корень, и моплах попал ему в живот.

Тем временем Машаду, ловко ускользая от горбоносого юноши, левой рукой полоскал в воздухе ярко освещенным белым платком. Неожиданно он оставил платок на настигавшей его сабле. Моплах в пестром тюрбане на мгновение остановился. Это мгновенное недоумение стоило ему жизни: Машаду тут же достал его кинжалом. И сделал прыжок в сторону пышнобородого, оказавшегося к нему спиной.

Моплах занес саблю, чтобы добить раненого Родригеша… Вдруг он выронил оружие, попятился и рухнул навзничь, потому что Машаду молниеносным ударом под левую лопатку пронзил ему сердце.

Машаду нагнулся к Родригешу, хотел его приподнять. Родригеш застонал, он лежал в луже крови. Моплах перерубил ему печень.

— Умираю… Возьми крест у меня за пазухой… — едва прохрипел Родригеш. — Все, прощай…

Наступила тишина, нарушаемая отдаленным плачем шакалов. Опять резко и неприятно вскрикнула птица, словно возвещая о конце смертельной схватки.

— Ну, что ж, судьба к тебе милостива, Дамиано, — пробормотал Жоао Машаду, забирая у мертвого Родригеша бронзовый крестик, две монеты и кинжал. — Тебя должны были повесить больше года тому назад. А ты ухитрился столько еще прожить и погиб в бою с неверными. Грехи нам всем отпущены при отплытии, так что дорога тебе прямо в рай.

Последнее Машаду буркнул себе под нос с явным оттенком сомнения и даже странной насмешки. Он быстро обыскал моплахов, добыл у них несколько серебряных монет. Потом тщательно завернул обе сабли в широкий пояс младшего моплаха. Огляделся зорко по сторонам и исчез.

Утром стража нашла трупы. Прибыли судейские чиновники. Спрашивали у живущих поблизости рыбаков и торговцев. Однако никто ничего ночью не слышал. Обращались к португальцам, потому что их лавка находилась рядом с местом убийства.

Раскладывая товары в лавке, Диого Диаш, приказчик, назначенный командором, объяснил спрашивавшим: из-за опасности нападения грабителей все его люди спали во внутреннем помещении, закрыв на засов двери. А входную дверь самой лавки тщательно заперли ключом. И, разумеется, ничего не слышали.

Монсаид, как мусульманин, подтвердил сказанное Диашем и заявил, что готов поклясться в том на Коране. Но и так было видно, что чужеземцы говорят правду.

Получив тела своих собратьев, моплахи ничего не могли понять. О злостных намерениях убитых они умолчали. Однако ясно видели: неверные, спавшие в своей лавке, тут ни при чем. Решили с прискорбием: на доблестных воинов, гулявших на берегу, напала ночью шайка свирепых разбойников, умертвивших и ограбивших двух смелых моплахов. Так и записали в листе для судейских чиновников. Откуда взялся труп глухонемого нищего бродяги, найденный поблизости и узнанный кем-то из местных жителей, вообще никто сообразить не смог.

А ранним утром, далеко от гавани, где стояли на якорях португальские корабли и находилась бесполезная лавка, где-то в противоположном конце города, при полном безлюдье, появился Жоао Машаду. Он нес под мышкой обернутый тканью сверток.

Узкой и кривой улочкой Жоао подошел к жалкому домику с облезлой стеной. Из-за стены слышалось кудахтанье кур и громогласный клич петуха, ничем не отличавшийся от слышанного им в Португалии.

Машаду стукнул в покосившуюся деревянную дверцу в стене, вылинявшую от дождей и побелевшую от солнца. После длительного молчания раздался осипший со сна старческий голос:

— Кто здесь?

— Дома ли Малик Абу-Хазим, да продлит Аллах его дни? — спросил по-арабски Машаду.

— Я дома. А ты кто, во имя Аллаха?

— Азиз, скромный путник.

Засов стукнул, дряхлая дверца заскрипела. Машаду вошел, пригнувшись, увидел пыльный дворик, который давно не мели и не убирали, кур с петухом и старика, повернувшего к нему иссеченное морщинами лицо с длинной белой бородой. Пятнистый халат старика был распахнут, рубаха давно не стирана, а грязноватый тюрбан съехал набок.

— Что тебе надо? — спросил старик.

— Я принес тебе, многоуважаемый, кое-какие вещи по очень умеренной цене.

Машаду развернул сверток и показал Абу-Хазиму моплахские сабли.

— Сколько ты хочешь получить за такие вещи?

— Всего десять золотых за прекрасно кованное и отточенное оружие.

— Ах, сын греха, ты втягиваешь меня в такое опасное предприятие, что борода моя трясется от страха. Если эти сабли найдут у меня моплахские сыщики или наиры правителя, мне несдобровать.

— Ты ведь не первый раз держишь в своих руках подобные вещи, наипочтеннейший.

— Да, когда-то я умел ими пользоваться. Хорошо, ты получишь свои золотые. А это что?

— Это хороший нож, друг путника. Всего за восемь медных монет.

Старик немного поспорил, однако принес деньги и отдал Машаду.

— Я вижу тебя второй раз, о человек, назвавший себя Азизом. Но кажется мне, по некоторым особенностям твоей речи и по твоим желтым глазам, что ты происходишь не из благородного племени арабов.

— Ты ошибаешься, наиумнейший. Я по рождению магрибец. Мои родители были подданными султана Марокко.

— О Аллах! Как это далеко отсюда. И говорят, будто все магрибцы — колдуны. Прощай и ступай своей дорогой, человек, назвавший себя Азизом.

— Да продлится твоя