Гранитная гавань - Питер Николс

Но Моргана и Гленн?

Мышцы его живота резко сократились. Он сделал вдох и выдохнул прежде, чем успел набрать достаточно воздуха. Он не мог перестать смеяться. Это было первое забавное событие за долгое, долгое время.

17

– Ох, Честер. Я тебе и звонила, и писала, – сказала Нэнси. Когда он вошел, она метнулась к нему, сжала в объятиях. – Ты чего не отвечал?

– Извини. – Он смущенно посмотрел на нее. – Мой телефон лежал в подстаканнике.

– Я за тебя волновалась. – Едва Нэнси это сказала, ей тут же стало противно от самой себя. Обычно она не писала ему и не звонила, они общались только лично. Ей не хотелось ему досаждать. – После всего, что случилось…

– Мы с Роджером прибрались. Полиция и все остальные были там весь день и навели бардак. Все перекопали, перевернули, а нам пришлось возвращать как было. Все со мной было в порядке. Извини.

Он говорил так искренне, и вид у него был такой виноватый, что Нэнси еще раз крепко его обняла. Даже встав на цыпочки, она не смогла дотянуться до его щеки и поцеловала в шею, под бородой, ощутила губами его живое тепло.

– Все хорошо, милый. Не переживай. Я приготовила нам обед.

– Сейчас, только помоюсь.

Честер развязал шнурки, стянул сапоги, выпрямившись, улыбнулся Нэнси, и она хотела вновь его обнять, но он повернулся и по коридору побрел в ванную.

Что же это такое, спросила себя Нэнси. Этим вопросом она снова и снова задавалась уже полтора месяца. Это безумное существо по имени Честер. Этот крепкий, суровый на вид мужчина, несмотря на бороду, и грубую одежду, и сапоги, и мозолистые руки, и сдержанность, которая на поверку оказалась застенчивостью, порой казался ей мальчишкой. Милым застенчивым мальчишкой, медленно-медленно открывавшим ей душу и пробуждавшим в ней… Что? Любовь? Ей казалось, что на любовь это совсем не похоже. Но она была уже не той девчонкой, что влюбилась в Грэма, с которым прожила потом тридцать четыре года. Что значит это выражение: в одну реку два раза не войти? Ей было шестьдесят семь, а Честеру тридцать девять, и это было безумием – то нежное чувство к Честеру, которое становилось все сильнее и, кажется, взаимнее. Она в жизни бы не подумала, что после смерти Грэма с ней может случиться такое. Что угодно, но не это. Тридцать четыре года вместе, и ей было шестьдесят пять, и она не сомневалась, что на этом все.

Нэнси совершенно точно не хотела больше никаких мужей. А уж любовников – такого она и представить не могла. Даже партнеров – так сухо люди обозначали тех, с помощью кого заполняли старость, спасаясь от страха и одиночества. Ей было вполне неплохо одной. Она даже не чувствовала себя одинокой, когда ушел Грэм, – это стало облегчением после восемнадцати месяцев мучительных метастаз рака простаты. Нэнси было чем заняться – сперва продажей Бельведера, огромного старого дома, которым они с Грэмом много лет управляли как отелем, потом распродажей вещей и переездом в новое жилище, маленький домик с видом на гавань. И новой работой в Поселении. Все это было увлекательно, и она чувствовала себя в гармонии с миром. Чувствовала себя счастливой.

Честер был просто ее новым коллегой. Бородатый, в старой фетровой шляпе с пером и большой кожаной куртке, он казался настоящим поселенцем семнадцатого века. Она немного его знала. Видела в городе много раз. В повседневной одежде он выглядел как строитель или ландшафтный дизайнер, каких в Гранитной гавани предостаточно. Но она не обращала на него внимания. Он был симпатичным – вот каким словом она обозначила его сначала. Симпатичным, тихим и сдержанным.

Она слышала, что он продавал дрова. Ей они как раз понадобились – у нее была хорошая дровяная печь, – и она решила купить их у кого-то знакомого. Он принес их к ней в дом, положил на террасе. Был поздний вечер, жаркий период конца сентября, и она предложила ему зайти и выпить воды. Он увидел ее фото – Нэнси верхом на верблюде, – сделанное, когда они с Грэмом путешествовали по Нилу.

Он был очарован тем, что она видела пирамиды.

– Они все еще там? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила она и рассказала ему все, что о них знала.

Он потягивал воду, не сводя с нее глаз, и задавал вопросы.

Потом на работе, когда выдавалось время, за обедом, в начале или в конце дня, они часто беседовали – о Поселении, о поселенцах, о том, какой, наверное, была их жизнь на этом холодном, суровом берегу. И в этой тяжелой шерстяной одежде! Нэнси задавалась вопросом, как они жили без флиса, без «Гортекса». Честер говорил, что ему нравится представлять себя человеком, жившим здесь триста восемьдесят один год назад.

У него были книги по ранней истории Америки, и Нэнси это удивило. Честер не казался ей любителем книг, но, судя по всему, много читал. Иногда приносил книги на работу и делился с ней. Она брала их, отчасти потому, что ей было интересно, но главным образом оттого, что была тронута вниманием Честера и его желанием поделиться книгами с ней.

«Что это?» – начала она спрашивать себя, когда поняла, что с нетерпением ждет встречи с Честером. Или когда они расставались в конце дня, поговорив об истории. Или дома, когда она внезапно чувстовала, что хочет пригласить его на ужин. Хочет видеть его чаще.

Но что из этого могло получиться? Даже если не думать о разнице в возрасте, Честер был, по всей видимости, из тех суровых мужчин, что строят корабли и ловят омаров, а после работы идут в паб «У капитана Смити»; наверняка у него была и подружка – какая-нибудь татуированная девица, тоже из завсегдатаев этого паба. Нэнси там никогда не была, но видела, как люди заходят туда и выходят. Она не могла пригласить его на ужин, боясь, что он смутится, и им обоим станет неловко, и это положит конец их чудесной дружбе.

Но Честер сам спросил, не против ли она с ним поужинать. По средам в ресторане «Причал» бывали акции.

– Ой, как мило, – приятно пораженная, ответила Нэнси, – с радостью.

Честер заехал к ней. Они пошли в «Причал», заказали морепродукты. Честер был тих и застенчив, и Нэнси показалось, что он жалеет о своем решении. Но ей все же удалось его разговорить: сперва они