Гранитная гавань - Питер Николс

рынки в Сент-Уэне – и решили сразу же после свадьбы завести ребенка. По ее словам, Моргана всегда знала, что станет матерью. Тянуть с этим не было причин. Она уже совершила круиз по Средиземному морю и провела более чем достаточно времени в Нью-Йорке, Санта-Фе, Париже и Риме. По ее словам, ей всегда была близка европейская культура и чувствительность. Она любила Лондон, «лучший из всех миров», и была готова там поселиться.

Они мечтали о совместном будущем. Моргана не сомневалась, что Алекс будет писать все более успешные книги, которые будут приносить ему награды и большие деньги. Она помогла ему увидеть себя другими глазами, по-новому оценить его литературный ум и природное чувство юмора. Он понял, как важны для самореализации поддержка и вера. Она решила, что будет продавать картины и антиквариат. В своих талантах она была уверена не меньше, чем в талантах Алекса.

Ему стало ясно, что у Морганы есть деньги, о которых он, с типичной британской деликатностью, предпочел не спрашивать. Но когда они обсуждали за ужином, в вагоне первого класса, в постели, что смогут дать своему ребенку – лучшее образование, путешествия по Европе, непревзойденные культурные возможности, – он был благодарен Моргане за то, какой она собиралась сделать вклад.

Они поженились в Челси, в старой ратуше. Ее мать Филомена, благородная дама из Техаса, приехала к ним на неделю. Она остановилась в Дорчестере и привезла с собой маленькую белую собачку по имени Котон де Тулеар Денди. Эта крупная женщина двигалась с величественной грацией океанского лайнера и внимательно присматривалась к мебели повсюду: в отеле, в офисах старой ратуши Челси. Филомена уже приезжала в Дорчестер, когда была в кругосветном путешествии с отцом Морганы, вторым из ее четырех мужей.

– Тогда мир был таким прекрасным, Алекс, – задумчиво проговорила она. – До того как арабы купили «Харродс»[7].

Эти слова показались ему строчкой из пьесы Ноэля Кауарда[8].

Он был поражен, за неделю до свадьбы став свидетелем скандала в гостиничном номере Филомены. Моргана и ее мать кричали друг на друга, как старшеклассницы, из-за свадебного платья. Моргана серьезно подошла к его выбору и к тому же переделала на свой вкус, но Филомене не понравилось ни платье, ни его дизайнер.

Алекс отвел Моргану вниз, чтобы она выпила чаю и успокоилась.

– Не позволяй ей портить тебе настроение, милая. Это твой день и твое платье.

– Она – одна из причин, по которым я хочу жить в Европе, – сказала Моргана.

Ее лапсанг сушонг[9] уже давно остыл, а грудь по-прежнему вздымалась от возмущения.

Остальные члены семьи Морганы на свадьбу не явились, но прислали чеки на крупные суммы, в том числе несколько для Алекса. Из Манчестера приехали родители Алекса и сестра Лиз. Шафером стал Дэвид Бердетт, писатель из соседнего Ричмонда.

– Ты поймал тигра за хвост, парень, – весело сказал отец, попивая шампанское «Рюинар Блан де Блан» на свадебном обеде в «Дорчестер-Гриль».

После обеда родители уехали обратно в Манчестер.

– Вот и ты заведи ребенка, Алекс, – посоветовал Бердетт. – Обеспечь себе старость.

Моргана тоже направила на это все усилия. Они каждый день занимались сексом в большой спальне с видом на сады Онслоу, но потом Моргана проконсультировалась с акушером-гинекологом, энергичной женщиной из клиники Харли-Стрит, которая сказала, что шансы зачатия возрастут, если они будут делать это реже: так сперма Алекса будет качественнее. С помощью ультразвука они следили за ростом яйцеклеток. Через три месяца акушер-гинеколог сделала очередное сканирование и сказала: попробуйте в четверг. В тот четверг они занимались любовью при свечах и снова ужинали в «Ла Буше». Это был домашний эксперимент, все равно что сделать батарейку из двух картофелин, и он оказался успешным: следующее УЗИ показало, что Моргана беременна. Но акушер-гинеколог упала с велосипеда в Риджентс-парке, а мужчина, который ее заменил, Моргане не понравился. Он называл ее «милая девочка» и просил «приготовиться к проколу», прежде чем вонзить ей в живот длинную иглу для подкожных инъекций амниоцентеза, глядя на ультразвуковой монитор, «чтобы не навредить плоду». Потом, в Крэнли-плейс, Алекс поил ее чаем, а она, лежа в постели, плакала и говорила, что ей еще никогда не было так больно.

– Я хочу, чтобы мой малыш родился дома, – сказала она.

– Ты не думаешь, что в больнице безопаснее?

Алекс старался говорить как можно убедительнее. Он слышал, что многие американки рожают в ванной под присмотром доул.

– Я имею в виду Америку.

Это было так неожиданно, что Алекс не сразу нашелся с ответом.

– Мне не нравится, какие тут врачи, – продолжала Моргана.

– Правда? Ну вообще-то наша система здравоохранения…

– Алекс! Твоя беременная жена хочет, чтобы ее малыш родился там, где ей удобно.

– Я понимаю, солнышко. Но… ведь живем-то мы здесь… это наш дом. Мы здесь работаем. Мы уже обсуждали…

– Можешь оставаться тут. А я возвращаюсь в Америку, рожать моего малыша.

Потрясенный ее категоричностью, сбитый с толку многообразием возможных ответов, он тупо спросил:

– Что, в Техас?

– Нет. Уж точно не туда. Мне нужно держаться подальше от моей токсичной семьи. Мы можем поехать в Мэн. Там красиво. Тебе понравится. Там полно писателей. Потом мы можем вернуться. Я не говорю, что мы как-то серьезно изменим наш план. Я просто хочу, чтобы мой малыш родился в Штатах.

«Мой малыш», – повторяла она.

Она отправляла ему по почте ссылки с фотографиями осенних парков, гаваней и парусников. Когда училась в колледже в Бостоне, она снимала дом в штате Мэн. Алекс не знал эту подробность ее биографии. Он многого о ней не знал.

Она действовала властно и деловито. Она организовала перевозку антиквариата и картин, купленных в Лондоне, и среди них нашлось место для нескольких коробок с книгами Алекса и для его дивана. Через веб-сайт она сняла дом на Бэйвью-стрит в Гранитной гавани, на побережье штата Мэн, и каким-то образом сделала так, что к их приезду холодильник уже был заполнен продуктами.

После консультации с доктором Бобом, новым акушером-гинекологом, Моргана сияла от счастья. Боб работал в акушерском отделении Мидкоуста, ходил на работу в сабо и был весь покрыт татуировками. Он сочувственно поморщился, когда она рассказала об эпизоде с подкожным амниоцентезом.

– У нас не принято страдать от боли, – сказал Боб.

Моргана посмотрела на Алекса и прослезилась.

Доктор Боб объяснил, что в клинике имеет место ротация врачей, но они не совсем его поняли, поэтому неприятно поразились, когда у Морганы начались схватки, а Боб был недоступен в течение следующих пяти дней.

– Это мой первый ребенок! – испуганно