По волчьему следу - Станислав Владимирович Мальцев

Гуськов был подавлен, во время допроса держался скованно, глаз от пола не поднимал и на все вопросы отвечал одним: «Выпимши сильно был... не помню ничего. И как к бабке Петровне попал, тоже не помню. Может, и помял ее нечаянным делом...»

И на суде, когда Гуськова спросили, признает ли он себя виновным, он, не поднимая глаз, ответил: «Не отрицаю... Не помню, правда... по пьянке... Поскольку по бумагам выходит я, значит — я...»

На одежде и на рукавах Гуськова следователем райпрокуратуры были обнаружены явные следы борьбы: две пуговицы у его пиджака оторваны, и их обнаружили далеко в углу, боковой карман немного разорван, а главное, руки и лицо Гуськова были в многочисленных царапинах...

Ни у кого не вызвали сомнения выводы следствия о том, что Гуськов в пьяном виде забрался в дом Мишиной с целью ограбления, задушил ее после короткой и неравной борьбы, но тут же, на месте преступления, уснул, сморенный алкоголем.

Судья в это время был в отпуске, его замещал один из народных заседателей. Суд допросил свидетелей и после короткого совещания признал Гуськова виновным...

Вершинин тяжело вздохнул. Чем больше он размышлял об этом деле, тем труднее оно ему казалось. Как дорого бы он дал, чтобы очутиться в ту ночь на месте преступления! Сколько бы он нашел там мельчайших, незаметных для постороннего взгляда следов! Ведь как бы опытен и хитер ни был преступник, он все равно оставляет следы. Обнаружить их — вот задача следователя.

Но со времени убийства прошло уже более двух месяцев, и, конечно, следы, если даже они и были, уже давно уничтожены. Следователь же райпрокуратуры Павлов, ведший это дело, ничего на месте убийства не обнаружил, кроме двух пуговиц, валявшихся на полу. Следователем было установлено, что это пуговицы от пиджака Гуськова. Больше Павлов ничего не нашел, да, очевидно, и не особенно искал. То, что Гуськова нашли возле трупа, с его точки зрения, говорило само за себя, было лучшей уликой...

Дорога круто свернула за молодой березовый лесок, и сразу стало видно небольшое село с высоким ажурным ветряком. Это и была Макаровка.

— Приехали, Борис Николаевич! — сказал шофер. — Куда дальше?

Вершинин поднял голову. За раздумьями он совсем не заметил, как пролетели 50 километров, отделяющие Макаровку от областного центра.

— Давай в правление колхоза, — сказал он. — Там я выйду, а ты поезжай в Дугну, в прокуратуру, найди следователя Павлова и привези его сюда.

III

— Значит, это вы последними видели Гуськова перед убийством? — спросил Вершинин, отвинчивая колпачок автоматической ручки.

— Да!

— Мы! — одновременно ответили девушка и юноша, сидевшие на диване перед столом, за которым расположился Вершинин.

Председатель колхоза уступил ему свой небольшой кабинет, и Вершинин уже начал работать. Сейчас перед ним сидели доярка Катя Елисеева и тракторист Михаил Скопин, товарищ Гуськова по работе.

— Ну, что же, рассказывайте все по порядку, подробно.

— Значит, дело было так. — Скопин нахмурился и не спеша, взвешивая каждое слово, стал рассказывать. — В ту субботу свадьба была. Петька Загоруйко женился. Ну, мы с Николаем, то есть с Гуськовым, значит, были, конечно, приглашены. И Катя тоже. Свадьба была как свадьба — ели, пили, «горько» кричали, все как полагается. Сначала все было в норме, ну, а потом, часов в двенадцать, началось...

— Раньше, — перебила его Катя. — Колька уже в одиннадцать часов был совсем пьяный.

— Да, пожалуй, так, — согласился Скопин. — В общем, он напился, полез к танцующим, стал мешать, его оттолкнули, он упал, разбил несколько пустых бутылок. Потом...

— Потом стал ругаться. Тогда его вывели на улицу, — снова вмешалась Катя.

— Верно, вывели мы его на улицу, немного он на свежем воздухе протрезвел, а потом опять начал. Чуть не подрался со мной. Ну, словом, все такое же, это к делу не относится. Часа в два мы с Катей собрались уходить. Загоруйко и попросил нас отвести Николая домой, очень уж он всем надоел и мешал...

— Парень-то он ничего, работящий, а выпьет — никакого сладу с ним нет. — Катя тяжело вздохнула.

— По улице мы шли — темно уже совсем было, — продолжал рассказывать Михаил. — Гуськов петь начал, танцевать пробовал, а потом вдруг что-то обиделся на нас и стал ругаться. Мы его хотели успокоить, а он еще пуще разошелся, чуть не дерется. Ну, нам надоело его слушать, мы и ушли, а он остался на улице. Знать бы такое дело, — Михаил вздохнул, — довели бы его, конечно, до дому...

— Когда вы от него ушли? — спросил Вершинин.

— Когда? — задумался Скопин. — Значит, так: вышли мы в два часа. Не меньше часа с ним валандались... Верно ведь? — обратился он к девушке.

— Да уж не меньше часа...

— Значит, в три часа мы его видели последний раз...

— А скажите, — Вершинин прищурился, — вы не помните, когда вы его вели, он был в застегнутом пиджаке или нет?

— В застегнутом, — не задумываясь, решительно ответила Катя. — Я сама ему пиджак застегивала, уже на улице...

— Так. — Вершинин внимательно взглянул на девушку. — И все пуговицы были на месте?

— Да. Пиджак у него добротный, я на обе пуговицы его и застегнула...

— Вы, Скопин, кажется, работали в одной бригаде с Гуськовым. Что он за человек?

— Человек он простой, компанейский, производственник неплохой. Одна беда — зашибать стал чересчур. И мы, — Скопин вздохнул, — это дело проморгали. А ведь можно было раза два его на собрании пропесочить, глядишь, и помогло бы...

— Ну, а в разговоре с вами, с другими он ничего не говорил о Мишиной?

— Нет! Ни разу не слышал...

— Вы знаете, — взволнованно заговорила Катя, — никак не верится, что он убийца. Никак! Он эту Мишину-то и не знал совсем... И как все вышло, ума не приложу...

Проводив Михаила и Катю, Вершинин задумался. Допрос дал немного. Только что теперь он точно определил время убийства: в три часа Гуськов был на улице, а в четыре тридцать уже был обнаружен труп Мишиной. Значит, в промежутке от трех до четырех тридцати. Но, впрочем,