Кованый сундук - Александр Исаевич Воинов

– Правильно, – сказал Стремянной. – Правильно требует.

– Не возражаю, – развел руками Иванов, – но транспорта еще нет. Подвоз еще не организован. Надо подождать, перебиться как-нибудь…

Шухова посмотрела на него с нескрываемой злостью.

– Я-то могу ждать, товарищ Иванов, – повысила она голос. – Я-то сколько угодно могу ждать, но дети ждать не могут! И этого вы никак не хотите понять!..

– А что вам нужно? – спросил Стремянной.

– Да не бог весть что, – сказал Иванов, – всего две машины дров.

Стремянной вынул из планшета записную книжку и карандаш.

– Будут вам дрова, Клавдия Федоровна, давайте адрес.

– Будут!.. – повторила Шухова, тяжело опустилась на стул и громко заплакала, закрыв лицо руками.

Иванов вскочил и подбежал к ней:

– Клавдия Федоровна, что с вами?

Стремянной молчал, понимая, что сейчас никакими словами успокоить ее нельзя.

– Так трудно!.. Так трудно!.. – стараясь подавить рыдания, говорила Клавдия Федоровна. – Силы уже кончаются… Ведь что здесь было!..

– Все скоро войдет в свою колею, товарищ Шухова, – говорил Иванов, неловко придерживая ее за плечи. – Я рад, что вы живы. Большое вы дело сделали. Продовольствием мы ребят уже обеспечили, а дрова сегодня привезут. Ну, вот и хорошо… А дней через десять приходите, – у нас уже все городское хозяйство будет на ходу. Увидите!..

Шухова понемногу успокоилась, вытерла слезы и встала.

– Спасибо, большое вам спасибо, – сказала она, обращаясь к Стремянному, – груз с сердца сняли… Адрес вот здесь – на заявлении. – Она показала на бумагу, лежащую перед Ивановым.

– Не беспокойтесь, найдем, – улыбнулся Стремянной. – Вы очень торопитесь, Клавдия Федоровна?.. А то я сейчас тоже еду – могу подвезти вас.

Шухова кивнула головой и вновь опустилась на стул, украдкой вытирая глаза краешком платка.

Не вмешиваясь в разговор, она глядела в окно и, видно, думала о чем-то своем. Но когда разговор зашел о картинах, она как-то оживилась и стала прислушиваться к беседе.

– Нет, я все-таки думаю, что поискать их стоит, – сказал Иванов. – Уж если в спешке отступления они не успели их вывезти, то спрятать как следует и подавно не успехи. Сунули на ходу в какой-нибудь заброшенный сарай или на чердак… Там они и лежат. А только мы не знаем…

– Не думаете ли вы, – вдруг сказала Шухова, – что в этом деле могут немного помочь мои старшие ребята? У меня есть два подходящих паренька, смышленые, толковые мальчики. И в городе каждый уголок знают…

– А ведь верно, – улыбнулся Стремянной. – Ребята для этого – самый подходящий народ. Да будь мне тринадцать – четырнадцать лет, я бы за счастье считал, если бы мне доверили участвовать в таком деле…

Иванов кивнул:

– Еще бы! Всякому парнишке это лестно, а только лучше таких поручений им не давать. Напорются где-нибудь на мину!

– Что вы! – сказала Клавдия Федоровна. – Разве можно ребятам одним доверять такое дело. Я еще с ума не сошла. Пускай с людьми поговорят, разузнают, – и хватит с них…

– Разве что так, – согласился Иванов. – А я вот что надумал, товарищ Стремянной, – не объявить ли нам, что горсовет просит всякого, кто может сообщить что-либо о местонахождении картин, немедленно сигнализировать. И вообще, поскольку картины в городе, помочь, насколько возможно, в поисках.

Стремянной на секунду задумался.

– Это дело! Я убежден – люди отзовутся… – Он обернулся к учительнице: – А как по-вашему, Клавдия Федоровна?..

– Конечно, каждый сделает все, что в его силах, – сказала она. – Ну, однако, пора. – Она встала с места. – Ехать так ехать… Товарищ подполковник, а когда вы думаете прислать нам дрова?

– Сегодня же, – ответил Стремянной.

– Только не очень поздно, если можно. Ведь мы с ребятами сами убирать будем.

– Слушаю, товарищ начальник, – прислать не слишком поздно, – улыбаясь, ответил Стремянной и протянул руку Иванову, – до свидания, Сергей Петрович. А вы еще не собираетесь маленький перерыв сделать? А то поедем в штаб, пообедаем?

Иванов решительно потряс головой:

– Нет, видно, нынче не пообедать. Видели, сколько там народу ожидает.

– Так ведь этак вы до ночи здесь сидеть будете.

– Что ж, и посижу. – Иванов вздохнул. – Время военное. Оперативность нужна.

– Вишь, какой стал! – Стремянной усмехнулся.

Иванов тоже усмехнулся:

– Ладно, ладно, без намеков, товарищ подполковник. Ступай себе, обедай и не искушай меня… А вот найти человека, знающего об укрепрайоне, не теряю надежды… Каждого спрашиваю. Но пока, – он развел руками, – никого нет. Прямо беда…

Шухова и Стремянной вышли из кабинета. А их место заняла очередная посетительница – высокая седая женщина, которая в коридоре рассказывала о своем пропавшем сыне.

Глава двенадцатая

Поиски начинаются

Клавдия Федоровна принадлежала к числу тех людей, которые выдерживают удары судьбы так же стойко, как крепкое дерево – удары урагана. Ей уже перевалило за пятьдесят, уже волосы у нее поседели, лицо покрылось морщинами, а глаза оставались молодыми. И главное – молодым оставался характер. В ней жила такая энергия, которой могли бы позавидовать многие и помоложе, и покрепче ее. «Упасть легко, – говорила она, – а подняться трудно». И в самые тяжелые времена она твердо стояла на ногах, даже в те страшные для нее дни, когда, эвакуировав детский дом, она сама попала в беду из-за одной маленькой больной девочки. Эту девочку надо было отправлять на санитарной машине. Но случилось так, что шофер в спешке перепутал адрес – ждал на другой улице… Пока Шухова металась по городу в поисках транспорта, вражеские танки вышли к Дону.

Началась тяжелая жизнь в оккупированном городе. Но, несмотря ни на что, Клавдия Федоровна продолжала чувствовать себя директором детского дома, хотя и дома-то самого уже не было – его разрушила бомба.

В первые же дни оккупации гитлеровцы выбросили девочку из больницы. Шухова взяла ее к себе и стала ухаживать, как за дочерью. А потом умерла соседка – остался мальчик Коля Охотников. Порывистый, горячий, не по годам развитой, он тяжело переживал потерю матери. Клавдия Федоровна взяла к себе и мальчика… Она во всем себе отказывала, продавала вещи, вязала платки. Нужно было жить, чтобы спасти детей…

Больше двух ребят Клавдия Федоровна прокормить не могла, но, когда она узнавала, что какой-нибудь ребенок в городе оставался без родителей, она старалась пристроить осиротевших мальчика или девочку в семью. И Клавдию Федоровну слушали – в глазах людей она продолжала оставаться директором детского дома, которому, по долгу службы, положено думать о судьбе одиноких детей. Впрочем, все понимали, что ею руководит нечто большее, чем долг службы, – долг сердца…

Постепенно у нее на учете оказалось свыше двадцати подростков, родители которых погибли, были угнаны в Германию или пропали без вести.