Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Адам? Ну, где ты ходишь, сынок. Иди скорей, всё стынет.

Это звучал голос мамы.

Не просто похожий. Не почти, а настоящий голос мамы. Со всеми особенностями, что Адам знал наизусть о нём и не знал одновременно. С лёгкой хрипотцой в конце фраз, потому что вечер и она устала, с той самой интонацией на «сынок», которая бывала только по субботам, когда никуда не надо, со звяканьем ложечки где-то за голосом и с домашним звуком крана. За дверью была кухня в их парижской квартире. Адаму показалось, что он почувствовал даже запах блинов.

Ноги неосознанно пошли сами. Один шаг, второй. Так тело само встаёт к маме, когда зовут ужинать. На этот зов он отвечал семь лет подряд, всю его жизнь, и ни разу за ним не было обмана.

«Стой», — прошептали губы Евы. Её руки за спиной вжались в дерево.

— Адам, — позвал голос, и в нём появилась улыбка. — Я по тебе соскучилась. Смотри, что я сделала. Я смогла достроить твою башню. Иди посмотри, какая она получилась.

Адам остановился. Ступня замерла на полушаге, и весь он замер, и в этот момент коридор снова затих. Тогда Адам медленно, по слову, как несут полную чашку, ответил:

— Моя мама не строит башню.

Щель молчала.

— Я дал ей на хранение свои детали. Я дал ей подержать их до четверга. Мама точно знает, что без меня нельзя достраивать. — Он поднял голову и посмотрел на дверь, поверх Евы, туда, где у двери могли бы быть глаза. — Ты знаешь всё, да? Ты подслушала мамин голос через её верёвочку и говоришь как она.

Свет в щели изменился. Не потемнел, не вспыхнул, а помутнел, как меняется вода перед тем, как закипеть. И голос из-за двери проговорил ещё одно слово, уже не маминым голосом:

— Умный.

Дверь пошла из рук Евы.

Адам увидел, как её вжатые в дерево ладони поехали, как под невидимым весом подались её расставленные ноги и как она сделала невозможное. Она развернулась, всем телом, вопреки всему, чем был этот коридор, упёрлась в дверь спиной и плечами, запрокинув голову, и посмотрела на Адама в последний раз.

Её губы шли медленно, и он читал каждое слово:

«Скажи. Всем. Нашим. Мы. Помним. Себя».

А потом тётя Ева замерла. Адам не понял, а увидел, что живое ушло из её глаз. То, что было во всех глазах коридора. То, что делало лица живыми. Оно качнулось, поднялось и вышло из неё, как выходит пар изо рта на морозе. Дверь за её спиной закрылась со звуком, которого Адам никогда не забудет, потому что это был единственный настоящий звук за всё видение. Он напомнил ему короткий простой деревянный стук, как будто в бабушкиной квартире сквозняк захлопнул дверь в дальнюю комнату.

Полоска света внизу погасла. Ева осталась стоять спиной к двери, лицом к Адаму. Глаза её теперь смотрели мимо, в какую-то дальнюю точку поверх его головы. Она больше не ждала никого.

— Тётя Ева? — позвал Адам.

Тишина съела зов, как снег.

Он попробовал позвать ещё два раза. Он помахал рукой перед серыми глазами.

Ничего.

— Я вернусь за тобой, — пообещал Адам. — Слышишь? Я не знаю как. Но я теперь знаю где.

Идти назад ему было некуда. У видения не было «назад», вход не отмечен, коридор без конца в обе стороны. Спасительных нитей не было. Числа так и висели, пустые, как фантики. Адам почувствовал, как подступает тёплая, мягкая и уговаривающая усталость. Постой ещё. Побудь. Куда спешить? Здесь не бывает «поздно», здесь вообще не бывает времени, встань вот тут, рядом с тётей, места хватит…

«Вот как это делается, — подумал Адам издалека, словно про кого-то другого. — Вот как они все тут оказались стоять».

И тогда он вспомнил не число. Он вспомнил ладонь. Мамину ладонь, в которую он вложил деталь от башни. Он вспомнил, как мамины пальцы закрылись вокруг пластмассой, аккуратно, как вокруг жука, которого нельзя помять. Деталь была маленькая, красная, два на четыре. Он был уверен, что где-то очень далеко, за шесть тысяч километров, мамина рука сжимала красную деталь так, что на ладони вмятина.

— Хватит, — наконец произнес Адам.

Тишина съела слово. Он повторил ещё раз, громче, и услышал, как звук гаснет в полуметре ото рта, не долетая ни до кого. Коридор стоял вокруг, тёплый и бесконечный, и в его недвижности впервые проступило что-то похожее на хватку. «Мы тебя слышим», — обещал Тарик. Но между ним и Тариком теперь лежала вся Она, и слово тонуло в Ней, как ложка в масле.

* * *

Снаружи Тарик увидел, как губы мальчика сложили слово. Одно. Условленное.

— Он дал нам сигнал! — Амели рванулась. — Выводим!

Они потянули, все четверо, как учили, как делали сотни раз, и впервые за тридцать пять лет нитка не пошла. Видение держало, как дверь, на которую навалились с той стороны.

— Она не отдаёт, — прохрипел старик на своём языке. — Она не отда…

* * *

В Париже Агата стояла у окна детской, когда услышала Адами так, как слышала его всегда через стену, через двор, через кашель из соседней комнаты. Этот зов пришел издалека. «Хватит… хватит…» — голосом, которым зовут, когда уже не верят, что придут.

Она не спросила себя, не почудилось ли. Матери не тратят на это время. Агата выпрямилась, сжала красную деталь так, что края врезались в ладонь, и громко произнесла в темноту, как говорила ему всю жизнь, той самой интонацией, после которой заканчивается всё и всегда, любая игра, любая истерика, любая беда:

— Хватит. Отдай моего сына.

И где-то очень далеко что-то разжалось.

* * *

Мир навалился весь и сразу. Вокруг замелькали серые камни, огоньки, ставшие обычными жёлтыми точками, шумный воздух, и лица над ним. Тарик, Амели, старик. Сзади его крепко держали за плечи руки Марко. Адам понял, что снаружи всё было совсем по-другому. Его трясло, изо рта шёл пар. Амели набросила на него второе одеяло, ловко, как будто всю жизнь только это и делала, и Адам увидел мокрые дорожки на лице.

— Плошки, — прошептал Адам. Губы слушались плохо.

— Что?

— Плошки на полу. Первая, вторая, третья… — он посчитал глазами, — семь. Семь плошек. — И только теперь, когда числа встали на место, каждое на свою ступеньку, прочно, по-настоящему, — только теперь он заплакал.

Ему дали время прийти в себя. Никто не подбодрил «не плачь» и «всё позади»